Франция лежала в руинах. Едва отступила чума, как на французские берега высадились англичане и захватили короля. За этим последовали две недели яростных мятежей. В начале лета 1358 года север Франции и Париж охватило ожесточенное восстание, вошедшее в историю под названием Жакерия. Тысячи людей из беднейших и трудящихся слоев – изнуренные войной, униженные сословным неравенством, исполненные гнева против короны, не сумевшей защитить народ от ужасов войны – подняли бунт. Отряды английских наемников, оставшиеся во Франции после Креси, опустошали сельскую местность, проявляя невообразимую жестокость к бедноте. В ответ народная ярость обрушилась на зажиточных горожан и дворян. Семью захваченного крестьянами французского рыцаря убили прямо у него на глазах; затем предали смерти его самого, а замок сожгли дотла¹. Франция стояла на коленях, и Эдуарду этот момент показался наилучшим для финального удара. Король решил взять с собой трех старших сыновей – Черного принца, Лайонела Антверпенского и Джона Гонта. Цель была дерзкой – дойти до Реймса, духовной столицы французских королей, там короноваться, а затем овладеть Парижем, столицей политической. Предстояла самая крупная и амбициозная кампания его правления, вдохновленная прежними победами, подпитанная десятилетиями искусно культивируемой воинственной риторики и обеспеченная за счет крупных займов. Война велась во имя Англии, во имя Артура и святого Георгия, но прежде всего – во имя самого Эдуарда.

Пока он создавал собственный образ, насыщенный артурианской символикой, а покровителем нового ордена избрал святого Георгия, французская сторона утверждала свое величие иными средствами. Сыновья короля Иоанна II – Луи I Анжуйский, Жан, герцог Беррийский, Филипп, герцог Бургундский, Луи, герцог Бурбонский, и будущий король Карл V – вкладывали значительные средства в искусство. Одним из самых престижных его видов стали изысканные и причудливые шпалеры, их начали создавать во Франции во второй половине XIV века. Щедрый покровитель искусств Людовик I Анжуйский заказал крупнейшую из дошедших до нас иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова – цикл сцен, вытканных на ряде огромных полотнищ. Этот magnum opus оказался столь гигантским, что Людовик не смог разместить его на стенах своей резиденции, замка Анже; гобелены приходилось сворачивать и хранить в кладовой². Выносили их лишь тогда, когда погода позволяла развесить полотна под открытым небом.

Масштаб цикла, повествующего об Апокалипсисе, требовал, чтобы зритель обходил его кругом. Сцены конца времен создавали эффект почти физического присутствия, погружения. Среди них – группа всадников в таких же доспехах, как у обычного английского воина. Один из них, в центре композиции, выделялся шлемом, украшенным фазаньим пером, характерным знаком английских и шотландских солдат в XIV веке³. В другой сцене дракон протягивает золотой скипетр, увенчанный французской лилией, гротескному и устрашающему морскому чудищу, которое поднимается из волн, чтобы вырвать его из рук⁴. Если это Апокалипсис, то он приходит вместе с англичанами. Всадники – демоническая конница, а морское чудище – монстр, ступающий на французский берег, дабы пожрать страну, скрежеща клыками. Самым недвусмысленным намеком на то, что речь идет о кампании террора, служило изображение всадников Апокалипсиса в образах Эдуарда III и его сыновей в момент их нападения на Францию.

Армия, переправившаяся через Ла-Манш в 1359 году, оказалась самой многочисленной за все правление Эдуарда. Да и, пожалуй, самой крупной, когда-либо покидавшей берега Англии на тот момент. Значительную часть из десяти тысяч воинов, набранных в Англии и Уэльсе, составляли добровольцы. Годы пропаганды, неугасимый интерес к легендам об Артуре и романтизация войны принесли свои плоды. Большинство были конными лучниками, обученными стрелять как из арбалета, так и из длинного английского лука, самого смертоносного оружия Столетней войны⁵.

В конце октября 1359 года солдаты хлынули в порт Кале. Город и гарнизон заполнили лошади, всевозможные припасы и тысячи наконечников стрел в бочках в ожидании, когда их погрузят на повозки, предназначенные для обоза Эдуарда. Наконец, тремя колоннами – во главе с Эдуардом, Черным принцем и Генри Ланкастером – войска выступили из Кале в направлении Реймса.

Герцог Ланкастер был одним из самых опытных полководцев Столетней войны, ближайшим другом и союзником Эдуарда. Кроме того, он приходился королю двоюродным братом, причем отношения между ними разительно отличались от вражды их предков. Ланкастер обладал несметным богатством, унаследовав обширные владения от отца и от своего дяди, казненного Томаса Ланкастера. Генри щедро и преданно вкладывал собственные средства во французские кампании Эдуарда и, несомненно, получил за это щедрую награду. Ранее в том же году Эдуард выдал своего третьего сына, Джона Гонта, за Бланку Ланкастерскую, дочь Генри, – брачная церемония состоялась в аббатстве Рединг. С этого момента Ланкастер был связан с королем не только кровью, но и узами брака. Его верность принесла ему и новый титул. Вскоре после учреждения ордена Подвязки Эдуард сделал Ланкастера одним из своих первых рыцарей и пожаловал ему титул герцога. Это был первый герцогский титул в Ланкастерской династии – честь исключительная и беспрецедентная.

Джон Гонт, еще молодой и недавно женившийся, жаждал военной славы, как у старшего брата. Черный принц передвигался вместе с Лайонелом, герцогом Кларенсом, и собственной свитой, куда входил и Чосер.

По одному из свидетельств, три колонны английской армии шли по Франции, «разоряя и опустошая землю», однако наиболее жестокие атаки начались, когда войска воссоединились в тридцати милях от Реймса⁶. Примерно 4 декабря 1359 года Эдуард достиг своей цели. Реймс, расположенный в провинции Шампань, веками служил местом коронации французских королей. По преданию, именно здесь в 496 году был крещен и коронован языческий вождь Хлодвиг. Белый голубь, образ Святого Духа, снизошел с небес, неся в когтях драгоценную ампулу со святым миром, и вложил ее в руки архиепископа Ремигия. С тех пор это дарованное Богом миро считалось знаком духовного превосходства французских королей над прочими владыками, что придавало стремлению Эдуарда быть коронованным в Реймсе по традиционному французскому обряду не только политический, но и сакральный смысл – его притязания обрели бы духовную легитимность.

Эдуард рассчитывал на мирное признание и торжественное венчание на престол, однако действия его армии в окрестностях Реймса были далеки от миролюбия. Томас Грей, северный барон и автор «Скалахроники»[54], служивший капитаном в колонне Черного принца, писал, что «город Кормиси взят приступом, замок покорен, а донжон[55] подкопан и обрушен людьми Принца». Дивизия Ланкастера вместе с Джоном Гонтом захватила Отри и Серне, укрепленные города на границе Лотарингии; Серне пал под покровом ночи, после чего английские солдаты предали его огню. Отряд самого короля совершил рейд «от Реймса почти до самого Парижа», где «они устроили засаду и послали разведчиков к городским воротам. Такой шум подняли они в предместьях, что горожане не осмелились выйти»⁷.

Разорительные набеги прокатились по сельской местности с расчетом подорвать дух населения и внушить мысль, что монархия Валуа не способна – или не желает – защитить своих подданных. Из писем о помиловании и налоговых ведомостей предстает картина страны, истерзанной локальными ударами⁸. Беженцы стекались в города в поисках защиты от английских солдат. Парижский летописец, монах-кармелит Жан де Венет как очевидец тех событий оставил пронзительное описание гибели своей родной деревни Венет близ Компьеня в Северной Франции: «Англичане разрушили, сожгли и разграбили множество мелких городков… жителей брали в плен или предавали смерти… Дома и церкви более не радовали глаз новыми крышами, но являли жалкое зрелище – разбросанные дымящиеся руины, какими их сделало пожирающее все на своем пути пламя»⁹.

Эдуард опустошил окрестности Реймса, но сломить дух защитников самого города ему не удалось. Сопротивление возглавил таинственный капитан Реймса Гоше де Шатийон, шампанский дворянин, достаточно проницательный, чтобы заранее подготовиться к долгой осаде¹⁰. Де Шатийон возвел мощную стену с башнями между кафедральным собором и Порт-де-Марс, Марсовыми воротами, памятником древней архитектуры. Вокруг города вырыли дополнительный пояс оборонительных рвов. Ближайшие окрестности выжгли, дабы лишить англичан укрытий, запасли оружие, организовали городскую стражу. Для финансирования обороны он обложил налогом как жителей Реймса, так и беженцев, стекавшихся в город из соседних селений. Подъемные мосты были разобраны, ворота – надежно заперты. Внутри города запасли множество цепей, чтобы в случае прорыва обороны возвести с их помощью дополнительную преграду и сдержать натиск английских войск¹¹.

Реймс не собирался капитулировать. Эдуарду пришлось расположиться в десяти милях от города, в бенедиктинском монастыре на вершине Монтань-де-Реймс. По опыту Кале двенадцатилетней давности он знал, что осада может тянуться бесконечно. Разница состояла в том, что время теперь было роскошью, которую Эдуард не мог себе позволить. Поначалу он действовал мягко. Приказал прекратить грабежи и вступил в переговоры о временном перемирии. Срок перемирия истек, но Реймс так и не сдался. Поэтому в конце декабря 1359 года Эдуард решил прибегнуть к силе. Его отряды устремились к городским стенам и организовали блокаду.

Жители Реймса, скорее всего, тоже помнили о судьбе Кале, когда английская осада в 1346 году довела город до голода. В Реймсе имелись запасы продовольствия и воды, однако угроза сохранялась: англичане могли взять город либо измором, либо ворваться внутрь, ускорив развязку – быструю, но кровавую. Законы войны того времени отчасти опирались на ветхозаветную книгу Второзакония: если город пал после сопротивления, защитники не имели права на пощаду – «Когда Господь, Бог твой, предаст его в руки твои, порази в нем весь мужеский пол острием меча» (20:13). Один из граждан Реймса выразил царивший в городе ужас в песне. Французский композитор и поэт Гийом де Машо в числе многих нес сторожевую службу – обходил высокие стены, наблюдая за английскими лагерями на горизонте¹². В свободное от караула время он сочинил мотет[56], вдохновленный библейской историей о Данииле во львином рву. Машо взывал к Богу о помощи:

Очевидно, что под леопардами и львами понимались англичане. И когда Эдуард не получил никаких уступок, он действительно «зарычал». Три дивизии обрушились на стены города, выпуская в Реймс тысячи и тысячи стрел. Защитники отвечали, сбрасывая на лучников камни. Дабы взобраться на стены, англичане сколачивали осадные башни из леса, вырубленного в окрестных чащах. Реймсцы поджигали древесину во рвах, не давая приблизить башни к стенам. Лишь дивизия Черного принца – вместе с Лайонелом Антверпенским и Джеффри Чосером – сумела продвинуться ближе к укреплениям¹⁴. Но исход был предрешен. Проведя семь недель под стенами Реймса, Эдуард признал неудачу и обратил взор на Париж¹⁵.

Армия тянулась сквозь снежную слякоть и грязь, пока в конце зимы 1360 года не достигла области Бос, плодородного, но уже покинутого большей частью жителей края к югу от Парижа. Люди уносили с собой все что могли и вместе с другими беженцами стекались на переполненные улицы столицы. Англичане вошли в опустевшие селения, поедая припасы и присваивая оставленные вещи¹⁶. Разграбив местность, войско двинулось к Парижу и стало лагерем в Шантелу, в двадцати милях от города. Потерпев неудачу под Реймсом, Эдуард стремился запугать дофина Франции Карла, старшего сына короля, дабы вынудить его к выгодному для себя соглашению – к уступке новых земель и признанию полного суверенитета Англии над Гасконью. Самый действенный способ добиться этого – сеять ужас.

В деревне Орли местных жителей загнали в приходскую церковь и перебили¹⁷. В Арпажоне, где французы превратили бенедиктинский монастырь в импровизированный гарнизон, священнослужители и беженцы, которых покинули защитники, сдались англичанам после нескольких дней жестокой осады. Но еще прежде чем отступить, те, кто должен был их защищать, обрушили на них ярость за капитуляцию и подожгли церковь, где люди искали убежища. Девятьсот человек сгорели заживо, а тех, кто пытался вырваться, настигали английские клинки¹⁸.

Не сумев выманить дофина на генеральное сражение, Эдуард оставил Париж. Он уходил с кровью и гарью на руках – не как Артур, спаситель бриттов, а, скорее, как всадник Апокалипсиса, возвращающийся в ад.

В мае 1360 года Эдуард все же получил часть желаемого – хоть и не французскую корону, но немалый кусок самой Франции. Это было закреплено Миром в Бретиньи, мирным договором между сторонами, завершившим первый этап Столетней войны. В обмен на отказ от притязаний на французский престол Эдуарду передавалась расширенная суверенная Аквитания, включавшая спорную Гасконь[57]¹⁹. Обширная территория, составлявшая около трети Франции, теперь не зависела от французской короны, а управлялась как отдельное герцогство. Титул «герцог Аквитанский» заменили на более высокий – «сеньор». Кроме того, ни один английский монарх отныне не обязан был приносить оммаж за эти земли. Полный выкуп за короля Иоанна II был установлен в колоссальную сумму – три миллиона экю[58]. Готовя возвращение соперника во Францию, Эдуард преподнес ему дар – длинное роскошное одеяние из синей ткани, весьма щедро отделанное беличьим мехом[59]²⁰. После подобающей церемонии Иоанн II – скорее всего, облаченный в подаренный наряд – в начале июля 1360 года отправился в Кале. Ему предстояла поездка по Франции для сбора средств на выкуп. В качестве залога исполнения обязательств в английском плену остались сорок французских вельмож. Среди них – герцоги Беррийский и Орлеанский, а также непостоянный и своенравный сын Иоанна, Луи, герцог Анжуйский, которого вырвали из уюта замка Анже и увезли в Кале в качестве заложника²¹.

В письме к французскому народу Иоанн объяснял свое решение прекратить борьбу. Он писал:

«Из-за упомянутых войн произошло множество кровопролитных сражений, люди перебиты, церкви разграблены, тела уничтожены и души погублены, невинные девы обесчещены, достойные жены и вдовы опозорены, города, поместья и строения сожжены, на дорогах и трактах – грабежи, насилия и засады. Правосудие пало… и поистине могло последовать еще большее [зло]… дабы положить конец войнам вкупе с бедствиями и скорбями, о которых сказано выше… мы соглашаемся утвердить и одобрить [сей мирный договор]»²².

В том же июле папа Иннокентий VI лично написал Эдуарду и Иоанну II, поздравляя их с доведением переговоров до, по его выражению, mutatis mutandis «мирного завершения» «с необходимыми изменениями»²³.

Позднее Джеффри Чосер, участвовавший в кампании Эдуарда во Франции, размышлял о пережитом – о том, свидетелем и соучастником каких ужасов он стал. В «Рассказе Рыцаря», открывающем «Кентерберийские рассказы», воин обличает бесчеловечность войны, повествуя о тысячах убитых, о тиране, добивающемся своего силой. В войне нет никакого рыцарского благородства – одна лишь жестокость. Предполагалось, что Мир в Бретиньи избавит Францию от английского разорения. Однако договор был полон противоречий и зависел от выполнения двух ключевых условий: французы передают расширенную Аквитанию и все обещанные территории, включая Кале, Понтьё и Гиень, англичане же оставляют север Франции. Передача Аквитании растянулась на годы, а англичане так и не выполнили свою часть соглашения. Тем не менее война между Англией и Францией – по крайней мере, на какое-то время – затихла.

Величайшая победа Эдуарда оказалась в некотором смысле и поражением. Прояви король больше настойчивости, – отмечал один из современников, – «капитаны и их люди без труда покорили бы королевство Франция к выгоде короля Англии и его наследников»²⁴. Эдуард годами устраивал турниры, украшал Виндзор французской символикой. Он представлялся королем Франции, уподоблял себя Артуру и святому Георгию – все это питало мечту о полной победе. Но в королевстве все чаще звучал вопрос: ради чего все это? В глазах тех, кто отдал Эдуарду сердца, силы и саму жизнь, Мир в Бретиньи выглядел полнейшим предательством.