11 июля 1346 года военные корабли Эдуарда бросили якоря на нормандском побережье у Сен-Ва-ла-Уг. Люди прыгали с бортов в бурные серые воды Ла-Манша, приступая к титанической задаче разгрузки судов, набитых тяжелым военным снаряжением. Лошади, отбрыкиваясь, плыли к спасительным отмелям. Малые лодки сновали между кораблями и берегом, где постепенно сосредотачивались солдаты Эдуарда. Патрулировавшие побережье французские разведчики сразу заметили на горизонте паруса англичан. Получив весть о неминуемом вторжении, маршал Южной Нормандии и капитан морской границы Робер Бертран успел лишь собрать слабый и заведомо обреченный отряд из местных жителей¹. Когда первые английские суда подошли к берегу, французы, скрывавшиеся за дюнами, предприняли краткую атаку, но были почти мгновенно рассеяны градом английских стрел. Остатки отряда Бертрана обратились в бегство. Пятьсот человек не могли противостоять четырнадцати тысячам воинов, хлынувшим на берег с английских кораблей.

Около полудня король, облаченный в сюрко с новым четверочастным гербом, сошел на сушу и тут же рухнул лицом в мокрый песок. Его люди в ужасе бросились на помощь, но король, известный умением элегантно выходить из неловких ситуаций, тут же обратил падение в свою пользу. Рассмеявшись над собственной неуклюжестью, он объявил случившееся добрым знамением – Франция, мол, приветствует своего короля². Эдуард хорошо знал историю: Вильгельм Завоеватель так же упал, когда высадился в Англии, чтобы добыть себе корону. Вероятно, этот эпизод был очередной пропагандистской инсценировкой – попыткой внушить армии фаталистическую веру в неизбежность победы.

Оправившись, Эдуард поднялся на крутой песчаный холм, возвышавшийся над бескрайней полосой побережья. Там, демонстрируя в своей обычной манере рыцарский дух и театральность, он посвятил в рыцари своего первенца принца Уэльского, Эдварда Вудстока, впоследствии вошедшего в историю как «Черный принц».

Шестнадцатилетнего Эдварда, преклонившего колени перед отцом и тысячами воинов, провозгласили рыцарем королевства. Как старший сын короля, он был наследником престола, и отец желал видеть в преемнике собственное отражение – и воин, и вождь. Совершая обряд перед лицом всей английской армии, Эдуард делал сына образцом для подражания для прочих юношей, участвовавших в походе. Однако церемония преследовала и иную цель. Вступление в рыцарское звание не только подтверждало обязательства перед сообществом равных, но и служило средством для укрепления духа накануне сурового испытания – военного похода³.

На свежеиспеченного рыцаря сразу легла ответственность. Король поручил сыну командовать авангардом – именно его отряду предстояло вести армию через враждебную Францию. В случае опасности принц будет сражаться и вырываться из окружения самостоятельно. Однако его не собирались бросать на произвол судьбы. Для сопровождения и, при необходимости, защиты ему назначили двух опытных капитанов. Решили, что оставшиеся две дивизии поведут сам король и Томас Хатфилд, бывший лорд – хранитель печати, недавно возведенный в сан епископа Даремского. Но куда именно пойдет армия, пока оставалось неясным. В последующие дни Эдуард III выработал план, он задумал вынудить Филиппа VI принять генеральное сражение, а для этого – провести серию сокрушительных конных рейдов против мирного населения. Эти опустошительные рейды внушали ужас общинам по всей Франции и вошли в историю под названием «шевоше».

Эдуард III покинул побережье Ла-Уг в конце июля; впереди, во главе авангарда, ехал Черный принц. Армия сжигала и грабила все на своем пути, продвигаясь вглубь страны – через Кан в сторону Парижа. В таких деревнях, как, например, Валонь, жители не оказывали сопротивления, вымаливая жизнь, – их пощадили, но дома сожгли дотла. Под Каном же, богатым городом, имевшим ключевое значение для обороны нормандского взморья, англичане столкнулись с вооруженными горожанами, которых поддерживали генуэзские арбалетчики. Но даже укрепленный Кан не выдержал натиска англичан и пал за один день⁴.

К середине августа Эдуард довел армию до Пуасси – настолько близко к стенам столицы, что перепуганные парижане различали на горизонте дым английских костров. Вторжение во Францию началось удачно. В Париже царила паника: жители запасались камнями – швырять их в англичан, если те попытаются осадить город. Для восстановления порядка в охваченном хаосом городе понадобилось пятьсот солдат.

Филипп VI не сидел сложа руки, пока Эдуард предавал его страну огню, но все равно оказался плохо подготовлен. Отряды воинов удерживали мелкие гарнизоны по всей стране, а основные силы армии были заняты осадой гасконского города Эгийон. Чтобы как можно скорее собрать войско, Филипп прибег к единственной доступной стратегии – попытался замедлить продвижение англичан, надеясь тем самым предотвратить дальнейшее разорение. Пока английские солдаты проносились по селениям вокруг Парижа, превращая зеленые летние посевы в серый пепел, Филипп собрал своих людей в Сен-Дени к северу от столицы, под священным боевым штандартом Франции, Орифламмой.

Однако столкновение произошло не у стен Парижа, а гораздо севернее, ибо Эдуард III, при всей своей браваде, понимал: победа подчас зависит от подготовки путей к отступлению⁵. Чем ближе его армия подходила к воротам Парижа, тем глубже она погружалась во французскую территорию – то есть туда, где французы ближе к своим складам и где им легче найти подкрепление. Поэтому, когда ворота Парижа со скрипом распахнулись и войско Филиппа выдвинулось навстречу – облаченные для битвы конница и пехота, – Эдуард резко развернул армию и ринулся на север. Французы гнались за ним по пятам, причем численность их росла по мере того, как к ним присоединялись новые силы со всего королевства. У Филиппа было около двадцати шести тысяч воинов, включая генуэзских арбалетчиков. Стремясь зажать Эдуарда между Ле-Кротуа и Абвилем, он приказал разрушить все мосты, которыми могли воспользоваться англичане. Французская армия шла быстро и настойчиво, разрыв между противниками сокращался. Под Эреном французы даже смогли спокойно доесть горячий обед, от которого Эдуарду пришлось отказаться, спасаясь бегством.

Английская армия испытывала нехватку провианта и была до помрачения рассудка изнурена многонедельным маршем – более двухсот миль на стремительной скорости. Хотя численность войска оставалась значительной, солдаты серьезно ослабли – летний зной, тяжесть оружия и припасов делали свое дело. В конце августа Эдуард решил продолжить путь на север, в сторону безопасных Нижних земель, где его ждали союзники. Но на пути вставал огромный лес Креси. Провести крупную армию с нагруженными повозками сквозь лесные чащи было невозможно. Оставалось либо повернуть на запад, в коварную болотистую местность, где могли легко увязнуть повозки, лошади и даже люди, либо уйти на восток, попытаться проскользнуть мимо французов у Абвиля. Рискуя погубить армию и, скорее всего, попасть в плен, Эдуард все же избрал второй вариант и 26 августа 1346 года оказался зажат у леса Креси наступающей французской армией.

Англичане, стоявшие спиной к лесу, уже заняли оборонительную позицию, усиленную «большим вагенбургом[43], составленным из всех повозок и обозных телег»⁶. Они ждали. Земля задрожала, когда в поле зрения появились французы – «благородно восседающие на конях, в доспехах, с развевающимися на ветру знаменами». На гребне холма Эдуард передал первую дивизию принцу, назначив ему помощников в лице графа Нортгемптона и графа Уорика, а третью возглавил сам. Как и прежде, на Холидон-Хилле, он приказал всем сражаться пешими, дабы максимально использовать силу английского длинного лука.

Уступая французам числом, Эдуард применил еще один прием Холидон-Хилла, расположив плотные группы лучников на флангах войска – так, чтобы они стреляли внутрь, и для дополнительной защиты окружив их повозками. Кроме того, Эдуард вез с собой по Франции бочки с порохом. Под повозками было закреплено около сотни рибальд – ранних залповых орудий, стрелявших связками стрел, вроде арбалетных болтов, или дробью и призванных калечить и дезориентировать наступающего врага. Расставив людей, король приступил к подготовке своей армии к битве. Для большинства его солдат, привыкших лишь к кровавым стычкам и налетам, это будет первый опыт генерального сражения, и Эдуард наставлял их, говоря, что при звуке боевых труб «и трус делается храбрецом».

Французы разбились на три «баталии». Первая состояла из арбалетчиков и трехсот всадников под командованием Иоанна Богемского[44], короля Люксембурга, которого выделяли три страусиных пера, возвышавшихся над его шлемом. Прежде чем примкнуть к Филиппу в борьбе против Эдуарда, он сделал блистательную военную карьеру крестоносца. В свои пятьдесят, почти полностью ослепший, он все же занял место в авангарде – решение дерзкое, если не сказать безрассудное. Во второй баталии брат Филиппа, граф Алансонский, вел цвет французского рыцарства, тяжелую конницу. Третьей, состоявшей из остальной кавалерии и пехоты, командовал сам король, она располагалась с флангов, тогда как центр был занят первыми двумя⁷.

Около пяти часов вечера небеса разверзлись, и на поле боя обрушился ливень. Загремели барабаны – французы бросились в атаку. Генуэзские арбалетчики рванулись вперед, осыпая английский авангард болтами, но их почти сразу скосил град стрел из длинных луков, летевших с флангов. Поскольку бо́льшая часть английского войска состояла из лучников, небо почернело от стрел, вонзавшихся в наступающую французскую линию. Следом двинулась французская конница, земля задрожала под копытами сотен мчащихся коней. «Святой Георгий! За Англию!» – раздались боевые крики, когда принц Эдвард, закованный в латные доспехи, ворвался в схватку, ведя авангард за собой. Французские кони шарахались и обращались в бегство под огнем орудий и градом стрел. Уносящиеся лошади волокли по земле пронзенных рыцарей. В центре поля завязалась яростная сеча, принц рубил и колол, пробиваясь сквозь вязкое месиво из людей, лошадей и грязи. Эдуард наблюдал, как его жаждущий боя юный сын, задыхаясь от напряжения, отчаянно сжимает меч. По словам летописца Жана Фруассара, король отказался послать помощь, бросив: «Пусть мальчик заслужит свои шпоры»⁸. История эта может быть приукрашена, но принц действительно находился в самой гуще битвы. Хладнокровие короля дало трещину, когда его сына сбили с ног. Под натиском французской конницы принца могли раздавить падающие лошади и люди, если бы не мгновенная реакция его знаменосца Ричарда Фиц-Саймона, который поднял командира на ноги.

Поле боя было завалено мертвыми телами, а остатки французской кавалерии начали отступать. Филипп оказался зажат в самой гуще сражения. Знаменосец пал у него на глазах, и уцелевшие рыцари умоляли короля спасаться бегством. Король так и поступил, оставив Орифламму, заляпанную кровью и грязью, втоптанную в землю, как бесформенный лоскут. Прежде чем битва завершилась, французская сторона совершила последний акт доблести – самоубийственную атаку Иоанна Богемского. Согласно пышному панегирику Фруассара, слепой король воскликнул: «Проведите меня вперед, чтобы я мог хотя бы еще раз ударить мечом». Его люди, исполнив просьбу, связали поводья своих коней и ринулись в атаку с боевым кличем «Прага!», сердце Богемии. Англичане стащили Иоанна с коня и убили. На следующий день его верных воинов «нашли вокруг короля, и все их кони были связаны друг с другом». Они пали вместе со слепым королем Богемии.

Когда бой наконец стих и «сгустилась тьма, король приказал не преследовать врага, не грабить его и не тревожить мертвых… дабы утром их тела можно было легче опознать»⁹. Рассказывали, что на поле сражения опустился густой туман, окутывавший павших до первых лучей солнца. Эдуард отправил людей пересчитать погибших французских рыцарей, которых оказалось полторы тысячи. Тела пехотинцев, разбросанных по окрестным полям, считать не стали, но полагают, их было около четырех тысяч. Среди мертвых лежали французские принцы, в том числе брат Филиппа граф Алансонский. В соответствии с их статусом и законами рыцарства Эдуард распорядился похоронить их с тем же почетом и по тем же обычаям, что и своих собственных павших – около трехсот человек. Французскую знать предали земле на освященной почве близлежащего Монрёя. Остальные тела – чьих-то отцов, мужей, сыновей и друзей – бросили в общие ямы¹⁰.

Легенда гласит, что изможденный боем принц Уэльский, осматривая утром поле, заметил тело Иоанна Богемского. Впечатленный его доблестью, он снял с мертвого короля шлем и вынул из него страусиные перья – в память о победе при Креси и о мужестве противника. С того момента принц якобы принял девиз Иоанна Богемского: Ich dien – «Я служу». Правдива эта история или нет, но принц Уэльский на поле битвы заслужил свои шпоры.

В последующих рассказах о Креси факты нередко переплетались с вымыслом, дабы подчеркнуть рыцарский дух и славу победителей. Эдуард нанес французской знати сокрушительный удар, и его пропагандистская машина в последующие десятилетия делала все возможное, лишь бы приумножить масштаб этого триумфа – преувеличивала разницу в численности армий, воспевала доблесть и стойкость Черного принца. Истории о Креси распространялись в хрониках, стихах и балладах, пробуждая патриотизм, культ рыцарства и мужественности. Это была битва, сделавшая героями единицы ценой жизней многих.