Эдуард III в короне и полном латном доспехе, поверх которого наброшен сюрко с четверочастным гербом, совмещающем геральдические символы Англии и Франции, изображен на троне, с тяжелым мечом на плече. Перед ним преклонил колено его сын принц Эдвард, также облаченный в сюрко с гербом, где французские fleurs-de-lis соседствуют с английскими леопардами[38]. Это – предполагаемый портрет Эдуарда III, призванный подчеркнуть его образ как короля-рыцаря – вооруженного, могущественного и царственного. Размещенный в одной из рукописей, он выражает представление Эдуарда о королевском правлении, заключенное внутри небольшого, богато украшенного инициала «E» – Edward¹. В этом образе Эдуард изображен в период, когда он решил идти к воплощению своей главной, амбициозной мечты, оформившейся к 1337 году. Он хотел создать сплоченное королевство, во главе которого стоял бы корпус воинов-рыцарей – благочестивых, верных и доблестных, отобранных из лучших представителей английской знати. С их помощью Эдуард намеревался осуществить то, на что до него не осмеливался ни один король Англии, – завоевание Франции.

Дядя Эдуарда и последний представитель династии Капетингов, король Франции Карл IV, умер в 1328 году, не дожив и до тридцати четырех лет и не оставив наследника мужского пола. Французское королевство оказалось ввергнуто в острый династический кризис, и Эдуард III, в принципе, мог войти в число претендентов на престол – по линии матери, сестры покойного короля. Между ним и заманчивой перспективой объединить под своей властью Англию и Францию стояло, однако, древнее юридическое препятствие – восходивший к VI веку закон запрещал наследование короны по материнской линии. То есть трон мог переходить исключительно по мужскому родству. В результате корона перешла двоюродному брату Карла, Филиппу Валуа, чье восшествие на французский престол положило начало новой династии. Эдуард, пусть и с неохотой, но признал нового короля, однако обязанность принести оммаж счел унизительной и даже пропустил установленный срок церемонии вассального преклонения в 1330 году. Вслед за этим Эдуард стал все глубже вникать в тонкости феодального устройства Гаскони, английского владения на юго-западе Франции, отвергая правовые нормы, превращавшие английских королей в вассалов французской короны². Размышляя о наследии своих предков – Плантагенетов, Эдуард пришел к убеждению, что прежние короли Франции вмешивались в дела Англии столь настойчиво, что причинили «ущерб и бесчестие» «нации английской»³. Под этим он, по всей видимости, подразумевал французский сюзеренитет над английскими землями, утвердившийся после того, как король Иоанн Безземельный в начале XIII века утратил континентальные владения. Эдуард более не намеревался преклонять колено перед французским монархом – тем более перед тем, кого считал незаконным правителем. Он хотел полной суверенной власти над Гасконью.

Стремясь отвлечь упрямого короля Англии от навязчивых идей по поводу Гаскони и сгладить нарастающее напряжение, Филипп VI в начале 1330-х годов предложил Эдуарду совместно отправиться в крестовый поход в Святую землю. Это была мудрая идея. Эдуард хранил семейные реликвии – шлем Саладина, султана Египта и Сирии, одного из главных противников христиан в Третьем крестовом походе, а также нож, орудие покушения на Эдуарда I в Акре[39]. Поход по следам легендарных предков не мог не казаться заманчивой перспективой. Дипломаты непрерывно курсировали через Ла-Манш, а оба двора гудели разговорами о великом флоте, предназначенном для похода в Утремер – так называли четыре крестоносных государства в Леванте, возникшие после Первого крестового похода. Однако в марте 1336 года всё отменили: расходы оказались чрезмерными, на востоке Османская империя стремительно набирала силу, а Эдуард все настойчивее пытался использовать желание Филиппа видеть его крестоносцем как разменную монету в переговорах о признании английского суверенитета над Гасконью.

Филипп не собирался отказываться от своих прав феодального сюзерена, а Эдуард не желал отправляться в крестовый поход на чужих условиях. Ситуацию осложняло и то, что Франция традиционно поддерживала династию Брюсов в Шотландии. Следовательно, восстановив Эдуарда Баллиоля на шотландском троне, Эдуард III косвенно нанес удар по французским интересам. Когда отношения между Англией и Францией испортились окончательно, Филипп направил тот самый флот, который готовил для похода в Святую землю, не на восток, а на север – в сторону Шотландии.

Французское вмешательство в дела Шотландии грозило свести на нет все достижения Эдуарда. Военная помощь Шотландии со стороны Филиппа для Англии означала прямую угрозу вторжения. Предвидя возможный удар, Эдуард направил восемь тысяч пехотинцев патрулировать побережье.

На первом в 1337 году заседании парламента, собравшемся в марте, духовенство и знать выразили серьезнейшую озабоченность перспективой войны. В ходе той сессии Эдуард учредил сразу шесть графских титулов. Земли, отошедшие к короне в бурные годы между падением Диспенсеров и казнью Мортимера, он поделил между своими самыми близкими и преданными сторонниками⁴. Это не выглядело как фаворитизм – напротив, шаг был сугубо прагматичным. Эдуард прекрасно понимал, что укрепление союза между короной и аристократией неизбежно усилит королевство и позволит ему выстоять в условиях грядущего военного конфликта. Долгожданный момент настал в мае 1337 года, когда Филипп конфисковал Гасконь. Этот акт дал английскому королю формальный повод объявить начало войны, которую позднее назовут Столетней.

Война за престолонаследие продлилась на протяжении пяти правлений королей. В череде конфликтов за торговые пути и территории в нее оказались втянуты и другие европейские регионы – прежде всего Фландрия и Иберийский полуостров. Несмотря на перемирия и договоры, война продолжалась вплоть до середины XV века, и даже после ее формального завершения в 1453 году угроза возобновления боевых действий сохранялась и в XVI столетии. Все началось с, казалось бы, незначительного эпизода – но Англия и Франция стояли на грани открытого конфликта, и этого оказалось достаточно. Эдуард спровоцировал Филиппа, отказавшись выдать его политического противника Робера д’Артуа, которого укрывал при английском дворе на протяжении двух лет. Д’Артуа, зять Филиппа, подделал завещание покойного отца и, не явившись по королевскому вызову, бежал из Франции в Англию. Он опасался, что возвращение может обернуться для него тюрьмой или даже казнью.

В ответ Филипп объявил о конфискации Гаскони, заявив, что Эдуард нарушил свои обязательства. Это и послужило Эдуарду поводом, чтобы – в сентябре 1337 года – открыто заявить о своем праве на французский престол по материнской линии. Тогда-то он и решил подкрепить свои претензии наглядно. В новом гербе три леопарда с английского четверочастного геральдического щита соединились с французскими fleurs-de-lis: леопард и лилия рядом – как символ королевской власти Эдуарда. Этот герб изображался повсеместно по всему королевству – на знаменах и штандартах, в рукописях и административных документах, на хартиях и официальных грамотах. Создание визуального образа власти было не менее важным для ведения войны, чем сталь клинков и пролитая кровь. Первые три года конфликта Эдуард провел, убеждая парламент в том, что война жизненно необходима для защиты Англии, а также совершая поездки по Нижним землям – от Антверпена до Гента – в поисках союзников и финансовой поддержки.

К 1340 году ему удалось склонить на свою сторону богатого фламандского государственного деятеля Якоба ван Артевелде, сколотившего состояние на торговле английской шерстью, и тот признал Эдуарда законным королем Франции. Провозглашение состоялось морозным утром на городской площади Гента перед огромной толпой горожан. Амбиции Эдуарда разделяла и его семья. Королева Филиппа, даже на поздних сроках беременности, стойко переносила тяжелые, изнурительные переезды по Нижним странам, сопровождая супруга. За два года она дважды родила за границей – сначала Лайонела, появившегося на свет в Антверпене в 1338 году, а затем в Генте, в 1340 году, незадолго до первой крупной победы Эдуарда в этой войне, – Джона Гонта.

В конце июня 1340 года король вывел в Ла-Манш флот численностью около ста пятидесяти кораблей – преимущественно рыболовных судов и коггов[40], которые использовались как в торговых целях, так и для боевых действий. Французский флот из примерно двухсот кораблей перекрыл доступ к порту Слёйс, расположенному в бухте между Зеландией и Западной Фландрией. Дабы получить выход к порту – для торговли и связи с союзниками, – Эдуарду пришлось прорывать блокаду. Когда флоты сошлись, английские лучники начали методично выбивать французов одного за другим, в то время как солдаты перепрыгивали на вражеские корабли, атакуя противника мечами, секирами и даже камнями. Как и при Халидон-Хилле, решающую роль сыграли стрелы: «дождь железных болтов из арбалетов и стрел из луков унес жизни тысяч воинов»⁵. Морские сражения Средневековья отличались особой жестокостью и чрезвычайно высоким уровнем смертности. Те, кто не мог спастись бегством, чаще всего погибали в морской пучине. Битва при Слёйсе стала катастрофой для французских сил. Раздувшиеся тела, выброшенные на фландрийское побережье, – зловещие знаки начала новой эпохи ужаса для Франции, символ того, что Ла-Манш отныне стал английским.

К 1343 году мастер Королевского монетного двора в Лондоне был поглощен чеканкой новой серии золотых монет, призванных увековечить победу при Слёйсе и получивших название «нобль». Нагрев и ковка, обтачивание и обрезка. Из расплавленного золота отливали идеальные круги. На аверсе сверкал традиционный лилиевидный крест, обрамленный четырьмя коронами и надписью Edwardus, а на реверсе изображался король на борту своего корабля с обнаженным мечом в руке. Предполагалось, что эти золотые нобли наполнят кошели лучших и знатнейших представителей английского общества.

В 1340-е годы ошеломляющие военные успехи Эдуарда нашли отражение – посредством серии турниров – в театральном действе при королевском дворе. Турниры позволяли юношам демонстрировать свое мастерство перед восхищенной публикой, превращая бой в величественное, почти притягательное зрелище и демонстрируя рыцарскую доблесть в действии. Это была чистой воды пропаганда, выставлявшая войну во Франции в привлекательном свете. Но она работала – участвовать хотели все. «К королю приходили юные сыновья некоторых баронов, – отмечал один богемский летописец, – и говорили – скорее в шутку, нежели всерьез: “Государь, дабы прославить твое имя через турниры и ристалища, повели устроить круглый стол, как при дворе короля Артура – и слава о нем сохранится во веки веков”»⁶. Замысел состоял в том, чтобы воспроизвести вымышленный двор Камелота. Политические амбиции Эдуарда звучали в унисон с артуровскими легендами, глубоко укоренившимися в народном сознании. Это обстоятельство – вместе с перспективой обрести славу и рыцарское величие – делало турниры Эдуарда невероятно привлекательными. Самым впечатляющим стал турнир, проведенный в 1344 году в Виндзорском замке.

Служивший с XII века королевской резиденцией, Виндзор высился на крутом меловом утесе с видом на лес и болота, на Темзу и Лондон. Именно здесь, под густым зимним туманом, в январе 1344 года Эдуард решил устроить турнир.

Приглашения получили «дамы юга Англии и жены лондонских горожан»⁷. Король желал видеть не только высшую знать, но и богатейших представителей растущего купеческого сословия. Программа трехдневного турнира включала в основном джостру, или поединки на копьях, а также меле – рукопашный командный бой. Меле представляло собой «безопасное» сражение в сомкнутом строю, где допускалось любое, но обязательно притупленное, оружие. В полном доспехе рыцари сходились пешими, размахивая секирами, мечами и булавами, ныряя, уклоняясь и лавируя. Поединок на копьях был не менее суров. Два закованных в броню рыцаря на конях вставали друг против друга, у каждого – шестифутовое копье с трехзубчатой металлической коронкой. По взмаху флага они пускали коней в полный галоп, опускали копье и целились в лицо противника или – что считалось более великодушным – в его щит⁸. Очки присуждались за точность удара и зрелищность: в идеале копье должно было не просто ломаться, а разлететься на тысячи щепок.

Для Эдуарда поединки служили одновременно способом отметить личные заслуги аристократов и подчеркнуть престиж товарищества и единства в бою. С XI века турниры были неотъемлемой частью жизни знатных родов, и рыцари путешествовали по всей Северной Европе, участвуя в них, оттачивая военное мастерство и приумножая собственную славу. Кроме того, турниры тесно вплетались в артурианский культ.

Однажды в XIII веке молодой рыцарь Ульрих фон Лихтенштейн из Штирии (ныне Южная Австрия) отправился из Венеции в Богемию, по пути участвуя в турнирах. Выходец из политически влиятельного рода, он с юности воспитывался как воин. Позднее Ульрих создал эпическую автобиографическую поэму Frauendienst («Служение дамам») – смесь романтического вымысла и фактов. В ней он хвалился невероятными успехами – за пять недель сломал более трехсот копий и вступал в поединки до восьми раз в день. Однако важно отметить, что среди воспоминаний о своей славе он упоминал участие в одном из «круглых столов»:

Ульрихов «Круглый стол» был скорее метафорой, нежели реальностью. Рыцари выстраивались в обороняющуюся группу, которую и называли «круглым столом», против «приходящих», то есть атакующих. Эти турниры «круглого стола», где рыцарская литература переплеталась с мужественностью, спортом и войной, набирали популярность, достигнув пика в XIV веке при Эдуарде и его рыцарях. Но для Эдуарда эта связь с артурианством выходила далеко за пределы спортивного действа, она стала частью самой ткани его двора и была официально утверждена именно на виндзорском турнире.

В четверг утром, под конец виндзорских торжеств, король, как сообщают летописцы, «повелел облачить себя в самые царственные и праздничные одежды». Он надел регалии, включая корону, и бархатную мантию, сшитую специально для этого случая. Церемония, состоявшаяся по окончании мессы в часовне Виндзорского замка, напоминала чуть ли не коронацию. Король вышел из часовни в сопровождении Генриха, графа Дерби, и Уильяма Монтегю, графа Солсбери, которые несли свои церемониальные жезлы. Сам король держал королевский скипетр. За ним, как подобало, следовала королева, и вскоре все присутствующие в часовне, заинтригованные происходящим, устремились к «месту, назначенному для собрания». Там королю поднесли Библию, и, твердо возложив руку на ее пергаментный переплет, он поклялся, что если «будет располагать необходимыми средствами», то учредит Круглый стол «тем же образом и в том же порядке, каким его некогда установил Артур, бывший король Англии». Пообещав включить в это братство около трехсот рыцарей, Эдуард скрепил свою клятву звуками труб и барабанов, после чего гости «поспешили к пиру, где их ожидали богатство яств, разнообразие блюд и изобилие напитков – к их безмерному удовольствию»¹⁰.

Эдуард продумал и срежиссировал этот сценарий весьма искусно. Он предусмотрительно разослал приглашения не только знати, но и набиравшим вес состоятельным купеческим семьям, в чьих деньгах нуждался для поддержки и финансирования войны. Возрождение Круглого стола в Виндзорском замке, в свою очередь, укрепляло репутацию Эдуарда как Arthur Redivivus, Артура Возрожденного – это был призыв к оружию с посулами великих наград. Взывая к образу Артура, его рыцарей и Круглого стола, Эдуард создавал сакральный, преданный королю военный орден. Люди стремились занять место за королевским Круглым столом, что способствовало зарождению нового и набирающего силу чувства патриотизма и сопричастности к королевству во главе с Эдуардом III[41]¹¹. Представление было рассчитано политически безупречно. Деньги у короля подходили к концу, а для армии требовались люди. Одно дело – внушить знати и состоятельным сословиям, что война необходима, но убедить мирян – в основном тех, кто обслуживал порты или возделывал землю – отложить косы и взяться за мечи – административная задача куда более сложная. Король должен был не только предложить жалование, но и заставить их поверить, что они сражаются не как феодальные вассалы, а ради защиты своей страны.

В 1345 году Эдуард решил, что настало время провести новую перепись. Королевские чиновники разъехались по стране, останавливаясь во всех городах и весях для подсчета землевладельцев, уделяя особое внимание трудоспособным и крепким мужчинам. В поисках столь необходимых средств для войны Эдуард обратился к Церкви и налогоплательщикам. Духовенству пришлось расстаться с частью своих богатств, а с городов взымали поборы, причем оценку производили в каждом случае отдельно. Логика короля была проста: война – дело общее.

«Военные» налоги помогли, но в чем Эдуард нуждался по-настоящему – это в людях. В начале 1346 года он и его правительство приняли радикальное решение. Вышел указ, что подданные должны сражаться не на английской земле, а во Франции, защищая права короля так, как если бы Франция тоже являлась его владением и нуждалась в защите¹². Всех трудоспособных мужчин призывали на войну, назначив жалование, а те, кто, по той или иной причине, не мог служить, были обязаны уплатить штраф, компенсирующий их отсутствие. Эдуард даже пошел в обход закона, вербуя тех, кто совершил «проступки» – по сути, любые преступления, – заявив, что «ныне они отправляются служить королю в его нынешнем походе, и он не может сейчас отказаться от их службы»¹³.

В деле набора войск средневековые короли зависели от своей знати. К 1346 году двор Эдуарда III насчитывал около ста человек, разделенных на две категории – дворцовых баннеретов и простых дворцовых рыцарей¹⁴. Баннереты занимали более высокий социальный статус, получали увеличенное жалованье и имели право вести за собой людей в бой – причем под собственным знаменем с изображением родового герба, что подчеркивало их положение, отчетливо выделяя их среди рыцарей королевского дома. Простые же рыцари не только играли важную роль в пирах и турнирах Эдуарда, участвуя в прославлении Артура и рыцарства, но выполняли и иную, не менее ответственную функцию. Именно их рассылали по всему королевству для набора воинов, а для того, чтобы обеспечить явку солдат в нужное место и в установленный срок и проследить за наличием у них надлежащего вооружения, назначались особые должностные лица, «смотрители сбора».

К весне 1346 года английское правительство готовило крупнейшее вторжение столетия. Складами служили королевские резиденции, однако главным арсеналом оставался лондонский Тауэр, военный оплот столицы. В его оружейных залах штабелями лежали тысячи стрел, рядом – колчаны для них.

Обеспечение продовольствием многотысячного войска было не менее важной частью подготовки, припасы свозились даже из Йоркшира. Правительство Эдуарда издавало одно воззвание за другим, напоминая жителям королевства об их долге защищать родину, и накапливало огромные объемы оружия и продовольствия, включая зерно.

Не может не удивлять, как Эдуарду, благодаря личной харизме и тщательно выстроенной пропаганде, удалось убедить все королевство вместе с его управленческим аппаратом финансировать войну и идти сражаться за своего короля и свою страну, искренне веря, что тем самым они защищают самих себя. Это стало плодом мощной политической риторики, утверждавшей идеи единства и общности и усиленной романами об Артуре и его рыцарях. Участникам войны Эдуард обещал великие свершения – рыцарскую честь, славу, победу.

В конце июня он вывел флот из Портсмута. Корабли были переполнены людьми, лошадьми и несметным числом стрел¹⁵. Вскоре вдалеке показалось побережье Нормандии. Устремив взгляд на узкую полоску суши вдали, Эдуард готовился начать самое знаменитое нападение на Францию за всю историю Средневековья.