В средневековой Англии король, взошедший на престол в слишком раннем возрасте, оказывался в опасном положении – молодость считалась слабостью и неизбежно влекла за собой установление регентства со стороны могущественных и зачастую честолюбивых аристократов, а такая форма правления сама по себе чревата конфликтами. Дабы избежать споров о легитимности юного монарха – а порой и войны, – требовалось как можно скорее возложить на него корону. Именно поэтому в феврале 1327 года, всего через пару недель после низложения Эдуарда II, в Вестминстерском аббатстве провели коронацию Эдуарда III. За пышной церемонией последовал изысканный пир в Вестминстер-Холле. Четырнадцатилетний король, облаченный в мантию «чистого белого меха», подбитую горностаем, восседал на подушках из венецианской парчи под роскошным балдахином – золотое полотно, драпированное золотым шелком¹. С высоты помоста пурпурно-алых тонов, служившего возвышением для королевского стола, он взирал на переполненный зал, откуда доносился гул голосов: собравшиеся лорды делились друг с другом надеждами, что это торжество положит конец десятилетиям смуты. Коронация и последовавший за ней пир обошлись весьма недешево. Это было самое дорогое мероприятие за все время правления нового короля, послужившее наглядным свидетельством незаурядного дара Изабеллы тратить деньги.

Но прежде чем открыть торжества, следовало восстановить справедливость и залечить раны. При Эдуарде II страна раскололась. По всему королевству отпрыски знатных родов понесли наказания, обвиненные в измене, некоторых запытали до смерти. Под топором палача пал кузен самого короля. Парламент, собравшийся в январе 1327 года, начинал работу, уповая на то, что юный монарх сумеет исцелить разбитую на части страну. Одним из решений было – канонизировать Томаса Ланкастера, вокруг которого после его гибели в 1322 году сложился своего рода культ, и тем самым узаконить скорбь его сторонников и освятить ордонансы. Все надеялись, что Эдуард III будет верен присяге и станет следовать принципам правления Плантагенетов, закрепленным в ордонансах и в Хартии вольностей. Ждали, что он станет королем для всего народа, а не только для узкого круга фаворитов. В подтверждение этих намерений были отменены приговоры за измену, вынесенные Ланкастеру и другим мятежным лордам, в том числе и Роджеру Мортимеру, а также его умершему в заточении дяде Роджеру Мортимеру из Чирка. Помилования стали частью политического примирения после войны, однако главной причиной посмертного прощения и возвышения Ланкастера было стремление заручиться верностью и поддержкой его брата Генри, нового графа Ланкастера. Генри обладал той же властью и феодальным весом, что и казненный брат. Юный король весьма нуждался в его содействии.

Он начал осторожно взращивать ростки своего пока еще хрупкого правления, выстраивая образ надежды при деятельном руководстве Мортимера и своей матери. Но что делать с отцом? Летом 1327 года Эдуард II при помощи какой-то местной шайки бежал из замка Беркли. Бывшего короля быстро поймали, но вскоре вскрылись новые заговоры, сулившие его вызволение. Перед Изабеллой и Мортимером встала проблема, которая создаст прецедент для будущей судьбы низложенных монархов, ведь Эдуард III рисковал не удержаться на троне, пока Эдуард II оставался в живых. Обезопасить его вступление на престол можно было, лишь устранив отца.

22 сентября 1327 года рыцарь из Сомерсета по имени Томас Герни, состоявший на службе у Роджера Мортимера, запечатал важное послание, засунул его в кожаный поясной кошель и вскочил на коня. Ему поручили доставить весть – причем с предельной поспешностью. За одну ночь Герни домчался до Ноттингема – к юному королю и его матери, но те уже направились в Линкольн на заседание парламента. Линкольна он достиг уже ночью, собор был погружен во тьму. Герни и его конь выбились из сил – ведь всего за сутки они проскакали сто пятьдесят шесть миль. 23 сентября Эдуарда III разбудили, сообщив, что батюшка его скончался².

Письма хранителя замка Беркли, указывают, что Эдуард II умер 21 сентября 1327 года, находясь там в заключении³. Согласно официальной записи, смерть наступила в результате «фатального происшествия», несчастного случая. Однако в это не верится⁴. Истина же состояла в том, что Эдуарда никак нельзя было оставить в живых. По наиболее распространенному преданию, в покои, где он почивал, ворвались какие-то люди и убили его раскаленной добела кочергой. Бывшего короля придавили «тяжелым столом, возложенным ему на чрево», после чего кочергу вонзили ему в задний проход, выжигая внутренности изнутри⁵. Источником этого рассказа служит хроника Brut, составленная примерно через двадцать лет после смерти Эдуарда, и именно она породила многочисленные популярные пересказы. Однако почти наверняка эта история вымышлена и следует распространенной в средневековых летописях практике заимствования эффектных сюжетов из других повествований ради устрашения и назидания⁶. Смерть через ректальное проникновение была устойчивым мотивом хроник: достаточно вспомнить злополучного викинга при Стамфорд-Бридже в 1066 году, пронзенного англосаксонским копьем между ног, или короля Эдмунда Железнобокого, которому враги вонзили копье сзади, когда он отошел «справить естественную нужду».

Миф о смерти Эдуарда II неразрывно связан со слухами о его гомосексуальности. Сначала – предполагаемая связь с Гавестоном, затем – с Диспенсером. Новое обвинение прозвучало во время проповеди Адама Орлетона, епископа Херефордского, произнесенной примерно в дни вторжения Изабеллы, где он заклеймил Эдуарда как «тирана и содомита»⁷. К этому также следует относиться с известной долей скепсиса, поскольку привлечение влиятельных союзников для подобных обвинений помогло Изабелле усилить политическую кампанию.

Вся операция была столь тайной, что установить точный ход событий сегодня невозможно. Участвовала ли в заговоре Изабелла? Да и знала ли о нем? Отсутствие достоверных сведений породило версию, будто Эдуарда не убили, а вместо него погребли другое тело, тогда как истинный король сумел бежать. Бывший монарх якобы вырвался из Беркли и укрылся в замке Корф, где ему помог тамошний смотритель лорд Томас, а затем перебрался в Ирландию. Источником этой гипотезы стало письмо, попавшее в руки короля Эдуарда III примерно в 1337 году. Дата написания отсутствовала, а принадлежало оно перу генуэзского священника Мануэле Фьески, старшего секретаря папы Иоанна XXII⁸.

Версия, конечно, соблазнительная, но в целом выглядит надуманной. Наиболее вероятный – и общепринятый – сценарий состоял в том, что Эдуарда убили по приказу Роджера Мортимера люди, среди которых был и Томас Герни⁹. Вероятно, его задушили, дабы не оставить на теле видимых следов¹⁰. Внешний облик «естественной» смерти имел значение, поскольку Эдуард – пусть даже он считался низложенным монархом – все равно имел право на торжественные похороны, где тело будет выставлено на всеобщее обозрение.

Труп Эдуарда забальзамировали, а его сердце, заключенное в серебряный сосуд, отправили Изабелле – возможно, по ее собственной просьбе. Что она чувствовала, держа этот сосуд в руках? Был ли он высшим, осязаемым символом абсолютной власти и победы? Или же Изабелла скорбела по отцу ее детей, по человеку, которого она привыкла почитать и уважать? Сжимая в ладонях его безжизненное сердце, задавалась ли она вопросами о судьбе, власти и предательстве?

Погребальные приготовления прошли без пышности, подобающей королю. Гроб, покрытый золотой тканью с вышитым гербом Англии, доставили в глостерское аббатство Святого Петра, где короля предстояло упокоить в изысканной гробнице из алебастра и мрамора. Позолоченный катафалк, украшенный четырьмя золотыми львами с королевскими гербами по бокам, вез не только тело, но и деревянную статую покойного, облаченную в королевские одежды и увенчанную медной короной. Это был первый случай использования погребальной эффигии[36], призванной демонстрировать облик монарха, а не само тело, лежащее во гробе. Обычно королевские похороны и погребение проходили в Вестминстерском аббатстве, в небесных чертогах Эдуарда Исповедника. При жизни Эдуард II, вероятно, предполагал, что будет покоиться рядом с отцом в Вестминстерском аббатстве и что его надгробие украсит краткая, но выразительная эпитафия, которая расскажет о нем всякому скорбящему или же просто праздному прохожему. Да, мол, пусть я и не «Молот», но зато всегда оставался «справедливым» и «любящим» другом своего народа. Однако Эдуард не обладал достойными гордости воинскими доблестями и в итоге впал в безвестность, запомнившись, прежде всего, своими слабостями.

К тому же похороны в Вестминстере грозили привлечь чрезмерное внимание к темным обстоятельствам его смерти и спровоцировать новые потрясения. Глостерский собор представлялся удобным компромиссом – ведь именно там короновали его несовершеннолетнего в то время деда Генриха III, а в Вестминстере повторную коронацию провели уже позднее. Связь между этими событиями была, конечно, натянутой, но, по сути, погребение Эдуарда и без того представляло собой череду компромиссов. Этим объясняется и скудость сведений о церемонии – летописцы не сочли ее событием, достойным подробного описания. Известно лишь, что 20 декабря 1327 года тело Эдуарда предали земле с подобающими королю почестями в присутствии облаченной в траурные одежды Изабеллы и нового короля Эдуарда III, который тихо преклонил колени перед гробницей отца. В голове пятнадцатилетнего юноши, вероятно, роились мысли и страхи. У него уже, скорее всего, сложилось представление о том, что значит править. Он внимательно следил за событиями и делал выводы. Видел, какую силу дают харизма и популярность, и, наблюдая падение отца, понял, что подлинная власть зиждется на единстве. Осознавал, что ему предстоит восстанавливать королевство, разорванное гражданской войной, слабым правлением и самодовольством. Но на этом пути стояли препятствия – его мать, ее любовник и режим, который они начинали выстраивать.

Изабелла ценила власть превыше всего. В бытность королевой она выступала советницей супруга, и тот ценил ее мнение. Однако за последние два года фокус сместился. Теперь она не служила, а руководила, и отказаться от ощущения собственной силы, авторитета, подчиниться сыну-подростку было бы нелегко. Поначалу шаги Изабеллы носили сугубо практический характер – она стремилась обеспечить личную безопасность. Когда Эдуард II лишил ее самостоятельных доходов, она утратила всякую надежду на устойчивое положение вне брака. В день коронации Эдуарда III она вернула себе все, что было отнято. Ей не только возвратили прежние владения в Корнуолле и других графствах – она получила втрое больше.

Отныне Изабелле принадлежали Лэнгли, а также замки Лидс и Бристоль. Это было не столько проявлением сыновней привязанности юного короля, сколько следствием парализующего давления, которое Изабелла и Роджер Мортимер оказывали на Эдуарда. Он правил лишь номинально. Ярче всего ситуация проявилась в стремительном возвышении Мортимера, который наслаждался своим новым положением рядом с Изабеллой – как ее возлюбленный и главный советник. Формально не будучи графом, он вскоре начал именовать себя таковым. Когда его троих сыновей посвящали в рыцари во время коронации Эдуарда, они стояли облаченные в золотую парчу и меха, что подобает лишь наследникам графского титула. Вслед за этим Мортимер приобрел обширные владения на валлийской границе, те самые земли, на которые прежде зарился Диспенсер. В октябре 1328 года его возвели в достоинство графа Марки.

Богатый и могущественный Мортимер, однако, понимал, что следует соблюдать осмотрительность. Постигая скрытые механизмы управления, он предпочитал держаться в тени, дабы избежать обвинений в преступлениях, за которые низвергли его предшественника. Они с Изабеллой наслаждались по-королевски роскошной жизнью, но для этого решили переместить двор – не конкретное место, а, скорее, сообщество легких на подъем людей – в центральные графства, где располагались замки Мортимера, прежде всего его родовое гнездо – херефордширский Вигмор. Перемещения двора по стране, от замка к замку, в зависимости от времени года, охотничьих выездов или торжеств, были обычной практикой, и пара чувствовала себя куда вольнее, держась вдали от пристальных взглядов Вестминстера.

При своем дворе они делали все, что им заблагорассудится. Изабелла обожала слушать истории, устраивать зрелища и тратить деньги – в том числе на исторические костюмы, которые она заказывала, чтобы в сценах из артуровской эпохи играть роль Гвиневеры, а Мортимер изображал Ланселота. В 1328 году он организовал в Вигморе турниры, а Изабелла с упоением предавалась своей страсти к артуровским романам, сочиняя игры и спектакли. Подобные придворные забавы, романтический антураж и элементы театра демонстрировали, насколько глубоко идеалы рыцарства вплелись в культуру знати. Интересы Изабеллы, несомненно, оказали сильное влияние на сына – уже в пятнадцать лет он начал использовать легенды об Артуре в личных политических играх. Живя вместе с матерью и Мортимером в Вигморе, Эдуард создал вымышленное братство, основанное на артуровских мифах. Он назвал его «Обществом Крэддока»¹¹. Вдохновившись популярным в то время преданием, бытовавшим на валлийской границе, Эдуард распорядился сшить для своих соратников зеленые накидки и дал обществу имя в честь «плаща Крэддока», волшебного одеяния, которое, по легенде, доставили ко двору Артура. Считалось, что, если этот плащ надеть на неверную жену, он сжимается. В рыцарских романах Гвиневера состояла в любовной связи с Ланселотом, и в этой истории Крэддок преподносит плащ королю и королеве. Перед потрясенным Артуром и всей знатью Гвиневера примеряет подарок, который тут же выдает ее измену. Опозоренная, она в смятении покидает зал: «И, вся вспыхнув алым румянцем, бежит она в покои свои»¹².

Учитывая, что роль Гвиневеры исполняла сама Изабелла, это обращение к местному мифу могло быть тонким выпадом Эдуарда против матери из-за ее связи с Мортимером, одновременно вписывающимся в придворные игры, которые сама же Изабелла и поощряла. Если так, то это можно считать тонким политическим жестом, свидетельством того, что Эдуард отнюдь не считал себя покорной марионеткой. Все это время он отчаянно пытался вырваться из-под контроля Изабеллы и Мортимера. Те наслаждались свободой, а Эдуард был ее напрочь лишен. Мортимер сопровождал короля повсюду, а если не мог присутствовать рядом лично, этим занимались его люди. Принужденный к покорности, подавляемый и опекаемый, словно младенец, Эдуард III оставался бессильным.

Несмотря на весь свой ум, Изабелла не сумела понять, что безопасность королевства зависит от ее способности ослабить хватку, умерить властность. Вместо этого она повторила ошибку мужа, позволив честолюбивому и хищному человеку использовать ее положение ради приумножения собственного богатства и статуса. Раскол в отношениях между Изабеллой, Мортимером и задыхавшемся под их опекой сыном был неизбежен – и трещины начали проступать уже совсем скоро.

В 1328 году, после долгих лет непрерывной борьбы, Роберт Брюс уже лежал на смертном одре. Его сыну Дэвиду – будущему шотландскому правителю Давиду II – было всего четыре года, а грозный король чувствовал необходимость обеспечить сохранность всего завоеванного ценою жизней, крови и упорства. Столкновения между английскими и шотландскими воинами не прекращались с самого начала войны, с 1296 года. Хотя на протяжении десятилетий заключались перемирия, лишь в 1328 году перспектива прочного мира стала казаться реальной. Немощный Брюс стремился как можно скорее прийти к соглашению с Англией теперь, когда бразды правления оказались в руках Изабеллы и Мортимера – ведь их, в отличие от упрямца Эдуарда II, наверняка можно склонить к переговорам. И он не ошибался. Изабелла с Мортимером тоже стремились прекратить разорительную войну, истощавшую и без того почти пустую казну. В марте 1328 года Эдуард III формально признал независимость Шотландии, однако сделал это без энтузиазма. Четыре месяца спустя, в июле, по настоянию Мортимера, семилетнюю принцессу Джоанну, дочь Изабеллы, выдали замуж за Дэвида Брюса – ради укрепления мира.

Эти события – после десятилетий непрерывной борьбы, стали поистине беспрецедентным поворотом в англо-шотландских отношениях. Но вместе с тем именно они ознаменовали первый случай, когда Эдуард открыто выступил против матери и ее любовника. Он чувствовал, что его принудили к соглашению, которое с самого начала казалось ему непрочным и позорящим память предков – прежде всего деда, Эдуарда I, воина, чьему примеру он стремился подражать.

И юный король был не одинок в своем неприятии. Знать, лишившаяся земель в пользу Брюса, называла договор turpis pax, «постыдным миром», а Генри Ланкастер считал его пятном на английском владычестве. Ведь мир, в итоге, был навязан лишь настойчивым, грубым давлением Изабеллы и Мортимера. В знак протеста Эдуард отказался присутствовать на свадьбе сестры и Дэвида Брюса¹³.

Напряженность между королем и его матерью усилилась из-за Скунского камня, символа шотландской королевской власти, который по-прежнему лежал под коронационным креслом в Вестминстерском аббатстве. По условиям мира Изабелла обещала вернуть камень на его законное место. Эдуард III направил распоряжение лондонским шерифам «принять Коронационный камень у аббата Вестминстерского и доставить его королеве-матери в любую часть Северной Англии, где бы она ни находилась»¹⁴. Тон приказа был по-мальчишески капризным, ибо Эдуард не намеревался допустить, чтобы Камень покинул свое место под его троном. Поэтому он вступил в тайный сговор с аббатом, дабы тот не позволил вывезти святыню. Еще более значимым оказалось давление со стороны горожан. Лондонцев настолько возмутила сама мысль о возвращении камня в Шотландию, что даже поползли слухи о готовящемся мятеже. Опасаясь нараставшей воинственности сына, Изабелла и Мортимер были вынуждены отступить. Тем не менее этот конфликт грозил подорвать все, чего они добивались. Эдуард пытался утвердить собственный авторитет, и спор вокруг «постыдного мира» обнажил глубокие трещины в управлении королевством. До этого момента Изабелле и Мортимеру удавалось избегать внимания знати, но разногласия по шотландскому вопросу вывели их самопровозглашенное регентство на первый план. Среди тех, кто некогда поддержал Изабеллу и теперь начал задаваться вопросом о том, как именно управляется королевство, был Генри Ланкастер.

Унаследовав земли своего брата, Генри вместе с ними получил и должность стюарда Англии. Этот титул делал его хранителем королевства и наделял правом управлять им в случае, если Эдуард будет признан недееспособным или окажется за пределами страны. До поры до времени Генри молча наблюдал за спектаклем Изабеллы и Мортимера, оставаясь за кулисами. Зрелище вызывало у него серьезное беспокойство, но поначалу он не желал втягиваться в мелочную придворную борьбу – возможно, памятуя об ошибках, погубивших брата. Однако к осени 1328 года новый граф Ланкастер уже не мог спокойно смотреть на то, как безудержные траты Изабеллы разоряют казну и как они с Мортимером правят страной, особенно после заключенного ими мира с Брюсом. Но более всего Генри возмущала полная зависимость юного Эдуарда от их власти.

В письме к королю и правительству он четко изложил свои требования – чтобы королева содержала себя лишь за счет собственного вдовьего удела; чтобы Эдуарду позволили жить самостоятельно и обеспечили его средствами для содержания двора; и наконец, чтобы королевство управлялось более эффективно. Изабелле и Мортимеру стоило прислушаться к его пожеланиям, поскольку они в значительной мере отражали настроение остальных членов правительства, которые все чаще задавались вопросом о контроле матери и ее любовника над сыном-королем.

Почему Изабелла так боялась предоставить Эдуарду бо́льшую самостоятельность, остается не вполне ясным, но наслаждение властью, которую она могла осуществлять от своего имени, очевидно. Не исключено и то, что она опасалась, как бы молодой и впечатлительный Эдуард, оказавшись без присмотра, не стал жертвой чужого влияния, подобно своему отцу, окружившему себя корыстными фаворитами. Между тем в ноябре 1328 года Эдуарду исполнялось шестнадцать, он вступал в пору зрелости, и Изабелле с Мортимером было все труднее оправдывать свои попытки удержать власть.

С точки зрения Ланкастера, а также дядей короля, Эдмунда, графа Кента, и Томаса, графа Норфолка, положение к 1329 году сделалось невыносимым. Они вынужденно наблюдали за унижением лишенного реальной власти Эдуарда. Англией правил король Мортимер, а не король Эдуард III. В уже привычной ситуации знать сплотилась и начала готовиться к войне, дабы защитить своего государя.

Ланкастер и королевские дядья стали первой по-настоящему серьезной угрозой, с которой столкнулись Изабелла и Мортимер. Их единственным щитом оставался сам король, связанный их надзором, словно малолетний ребенок. Однако обстоятельства сложились в их пользу. Ланкастер сделал первый шаг и двинулся на Лондон. Подойдя к окраинам города в январе, он узнал, что дяди короля отказались его поддерживать, предпочтя нейтралитет. Ланкастер попал в ловушку. Тем не менее он направился в Бедфорд, навстречу королевскому войску. Обе стороны были готовы к сражению – Эдуард, Мортимер, сам Ланкастер и даже Изабелла облачились в новые доспехи. И все же в тот день мечей никто не обнажил. Возможно, обе стороны еще слишком живо помнили о кровавом Боробридже. В итоге тем морозным январским утром Ланкастер преклонил колени перед Эдуардом на раскисшей земле, моля о прощении. Так он спас свою жизнь, земли и титул и – тогда еще не ведая – обеспечил многообещающее будущее своему сыну Генри.

Кратковременный вызов их власти ослабил позиции Изабеллы и Мортимера, они встревожились и попытались ужесточить контроль над Эдуардом, но это лишь усилило его недовольство. Он начал перешептываться в укромных местах со своими товарищами, рыцарями из Общества Крэддока. Вместе они планировали высвободить короля из-под власти Изабеллы и Роджера Мортимера.