Приближение Михайлова дня по обычаю означало завершение жатвы – зерно убирали в закрома на зиму, из винограда давили вино. Земледельцы могли оставить плуг и, если того требовали обстоятельства, взяться за секиру или меч. Канун этого праздника считался временем свершений. Так, 28 сентября 1066 года Вильгельм Завоеватель вторгся в Англию и утвердил новый порядок, положив начало нормандскому владычеству.

В сентябре 1326 года Изабелла Французская намеревалась совершить нечто подобное. Выйдя из гавани голландского Дордрехта, флот из ста сорока кораблей за два дня пересек море, неся на борту оружие, лошадей, воинов – как наемных, так и тех, кого объединяла общая ненависть к Хью Диспенсеру.

Эдуард и Хью готовились к обороне королевства еще с весны. Сигнальные огни вдоль побережья привели в готовность, укрепляли замки – прежде всего на северной границе, в Алнике, Нореме и Уорке. Были отданы распоряжения удалить из прибрежных монастырей всех «чужеземных монахов, уроженцев Франции» и переселить их в иные места, «вдали от береговой линии», – опасаясь, по-видимому, их возможного сговора с французским десантом. В июле Эдуард приказал жителям аквитанской Байонны «досаждать и вредить всем подданным короля Франции» и спустя два месяца повторил свое повеление¹. Эти исполненные тревоги приказы ясно показывают, что подлинную угрозу король разглядеть не смог.

Вильгельм I, граф Эно, был одновременно рассудительным политиком и закаленным воином. Вся его жизнь прошла в битвах – шаг за шагом он отвоевывал те немалые части Нижних земель[33], которыми предстояло править его потомкам. Он, как никто другой, понимал, что сила рождается из численности войск и что сближение с будущими правителями Англии сулит ему очевидную выгоду. Мысль обратиться к нему за поддержкой, по всей вероятности, принадлежала Роджеру Мортимеру. Он и Вильгельм были хорошо знакомы и вскоре достигли соглашения: Филиппа, дочь графа, в обмен на сто сорок кораблей и отряд из семисот опытных наемников обручится с принцем Эдвардом. Наемники из Эно вместе с группой озлобленных, изгнанных из английской армии солдат составили войско Изабеллы – правда, сравнительно небольшое, около тысячи человек. Но чтобы бросить вызов Эдуарду и Диспенсеру, ей предстояло заручиться поддержкой и внутри самой Англии.

24 сентября люди королевы высадились в Уолтоне, графство Суффолк, в устье реки Оруэлл. Она намеревалась положить конец политическим распрям, терзавшим страну почти десятилетие, и там ее встретили с распростертыми объятиями. Граф Кент, младший сводный брат Эдуарда II, уже собрал своих людей под знамена Изабеллы. Слишком долго они терпели угрозы Диспенсера. В их глазах Англия жила под режимом тирана. Однако вставшие на сторону Изабеллы, утешаясь тем, что при ней находился принц Эдвард, все же опасались выступить непосредственно против короля, памятуя о судьбе своих предшественников при Боробридже. Изабелла была смела, но отнюдь не безрассудна, она настойчиво подчеркивала, что наступление направлено не на супруга, а на Диспенсера, – хотя ее истинные намерения могли быть иными. Это дало желаемый эффект: враг – Диспенсер. Верные королю воины могли сплотиться вокруг Изабеллы, не опасаясь обвинения в государственной измене.

Весть о замыслах королевы разнеслась стремительно, и Эдуард запаниковал. Вероятнее всего, Изабелла двинется с войском на Лондон, и потому, дабы избежать плена, король вместе с Хью бежал из столицы в Глостер, где они могли собраться с силами и попытаться сформировать армию. Тем временем Изабелла быстро приобретала сторонников по всей стране. Облаченная в черные одежды, она сохраняла облик вдовы, являя собой образ скорбный и вместе с тем исполненный власти. Поведение Изабеллы, несомненно, привлекало внимание, но одновременно вызывало разногласия. Как отмечал один из источников, «в Англии ходили противоречивые слухи о королеве: одни утверждали, будто она предала короля и королевство, другие же – что она действует ради мира и общего блага и ради избавления короля от дурных советников»². Настроения разделились: одни питали надежду, другие же испытывали подозрительность. Ведь Изабелла действовала вне тогдашних представлений, да и союз с Мортимером вызывал недоверие.

Изабелла не могла не сознавать, на какой риск идет – обвиненных в прелюбодеянии женщин могли привлечь к церковному суду, подвергнуть публичной порке или даже – в отдельных случаях – сжечь на костре. Внебрачные связи Церковь осуждала с предельной строгостью. Однако та справедливость и та мораль, которые проповедовали христианские богословы и которые были закреплены в каноническом праве, исходили также из представления о женщине как о «собственности» мужчины, за которую он несет ответственность. В случаях неверности жены наказанию – как правило, в виде штрафа – чаще подвергали мужчину, нежели женщину, поскольку именно мужчин считали существами разумными и, следовательно, обязанными контролировать свой брак. Если союз терпел крах, вина возлагалась на супруга³. В определенном смысле так вела себя и Изабелла. Она не скрывала Роджера Мортимера от любопытных взоров, но представляла себя жертвой действий мужа и Диспенсера. Возможно, она сознательно допускала публичное признание своей связи с Мортимером, желая тем самым подчеркнуть несостоятельность короля.

По мере продвижения ее войска через Ипсуич и Бери-Сент-Эдмундс к нему примыкало все больше людей. Роджер Мортимер гордо шествовал во главе – некогда беглец, теперь вождь. Изабеллу приветствовали как освободительницу, пришедшую избавить королевство от тирании. Она также заручилась поддержкой епископов Или, Дарема и Херефорда. В Кембридже они устроили ей торжественную встречу, тем самым освятив ее вторжение от имени всей Церкви. Однако этот энтузиазм – возможно, вполне искренний – не стоит преувеличивать. Страну измотали политические распри, слабость власти, коррупция – люди были готовы поддержать любого, кто обещал перемены.

К октябрю Изабелла впрямую нацелилась на Лондон. Она отправила вперед себя гонца. 9 октября, в день святого Дионисия, улицы вокруг рынка в Чипсайде гудели от возбуждения. Еще до рассвета к каменному кресту в самом сердце приходской общины – месту, где зачитывались прокламации и проходили городские церемонии, – прикрепили письмо. К утру там собралась толпа. Копии письма с подвесными печатями самой королевы и ее сына, принца Эдварда, разошлись по всему городу. В этих посланиях жителей Лондона призывали «уничтожить сэра Хью Диспенсера и прочих врагов ради общего блага». Изабелла напрямую обращалась к народу, призывая присоединиться к ней и низвергнуть продажную, самодовольную клику при короле. В версии письма, приведенной в «Анонимальской хронике»[34], Изабелла заявляла: «Если названный Хью Диспенсер, наш враг, окажется в вашей власти, то вы должны немедля схватить его и держать в надежной охране, пока мы не объявим нашу волю… если вы так поступите, знайте, что мы будем вашими вечными должниками»⁴.

Лондон, горнило королевской власти, был также административным и финансовым центром страны. Эдуард понимал, что потеря Лондона будет означать полный проигрыш. Пока прокламация Изабеллы распространялась по кварталам бурлящего города, король пытался вернуть утраченные нити влияния, обещая огромную по тем временам сумму – тысячу фунтов – тому, кто принесет ему голову Мортимера. Однако подкуп не сработал.

В Лондоне дух общинности и сотрудничества издавна сосуществовал – хоть и с трудом – с преступностью и насилием. Когда Изабелла призвала к восстанию против Хью Диспенсера, лондонцы поднялись в поддержку королевы. Толпа собралась у Гилдхолла[35], где из соседнего дома вытащили «диспенсерского шпиона» по имени Джон ле Маршалл, якобы замешанного в придворных интригах и передававшего шефу разные секреты. Без всякого суда его «отвели в Чипсайд, раздели, заставили признаться и обезглавили». Подобная участь постигла и епископа Эксетерского, и бывшего казначея Уолтера Стэплдона, который в свое время задерживал выплаты Изабелле, пока та жила во Франции. Последнего настигли у собора Святого Павла, «со всех сторон окружили, схватили и быстро стащили с коня»⁵. Его волокли от Святого Павла к Чипсайду, жестоко избивая, пока один из нападавших не совершил чудовищный по своей жестокости акт – отсек хлебным ножом голову от уже обмякшего тела. Голову Стэплдона затем преподнесли Изабелле в дар⁶. Как это нередко бывало в Средние века, жертвами жестокого насилия становились те, кто находился на периферии власти – верные слуги крупных политических структур, превращенные мятежниками в козлов отпущения за тех, кто сверху дергал за ниточки. Одним поворотом колеса судьбы советники, приближенные или номинальные фигуры, верные одному режиму и враждебные другому, могли в одночасье оказаться либо победителями, либо обреченными на мрачный конец.

Королева овладела столицей. За поразительно короткое время они вместе с сыном Эдвардом, столь же решительно желавшим устранения Диспенсера, совершили немыслимое. Присягу верности королеве и ее сыну принесли все – епископы, аббаты, приоры, графы, бароны и иные землевладельцы⁷. В жесте, исполненном символического смысла, комендант лондонского Тауэра Джон де Уэстон передал ключи от крепости сторонникам Изабеллы. Заключенных, томившихся в Тауэре за верность проигравшему – Ланкастеру, – немедленно освободили. На следующий день в соборе Святого Павла вновь установили некогда сорванную по приказу Хью мемориальную доску в честь Ланкастера с надписью, восхвалявшей его ордонансы⁸. Как показали события в Лондоне, народ в целом поддерживал стремление королевы свергнуть Диспенсера. Однако люди прекрасно знали и о роли самого короля в возвышении фаворита. Ордонансы Ланкастера преследовали Эдуарда на каждом шагу, напоминая о том, что он нарушил принесенную подданным коронационную клятву – поддерживал любимцев во вред всеобщему благу и оставлял бесчинства Диспенсеров безнаказанными. В очередной раз поставив единицы приближенных выше множества подданных, Эдуард невольно способствовал распаду традиционных политических основ королевства. Его положение сделалось шатким.

Лондон был жизненно важен для дела Изабеллы: она уже успела взять Вестминстер и заручиться поддержкой Сити. Однако победа над столицей теряла бы смысл без захвата Хью Диспенсера. Униженные Эдуард и Хью намеревались пробиться в Уэльс – туда, где Диспенсер силой и угрозами заполучил богатства, земли и титулы и где несчастный король, будучи как-никак принцем Уэльским, надеялся собрать сторонников. Они понимали, что без значительной помощи восстановить пошатнувшийся авторитет будет непросто. В конечном итоге от этого зависела их жизнь. А на Хью вообще началась настоящая охота, и единственным его щитом оставался король.

Изабелла наступала им на пятки. К 18 октября она достигла Бристоля, но не смогла последовать за Эдуардом по морю⁹. Король вместе с Хью отплыли на лодке из Чепстоу и добрались до острова Ланди в Бристольском заливе. Один из современников предположил, что Эдуард намеревался затем отправиться в Ирландию, дабы возродить кельтский союз, который сам же разгромил при Фогхарте, и сформировать ирландско-шотландские силы при поддержке Роберта Брюса¹⁰. Как бы то ни было, планы охваченного паникой короля сорвала погода: в Бристольском заливе дул сильный ветер, из-за чего королю пришлось высадиться в Кардиффе и искать убежища в замке Кайрфилли.

Диспенсеру Младшему по-прежнему удавалось ускользать от Изабеллы, но та вместе с Мортимером захватила его отца, главную мишень. Ведь он не только извлек выгоду из возвышения сына, но и сыграл в этом процессе важную роль. А теперь оборонял Бристольский замок, осажденный людьми Изабеллы. Сопротивлялся он мужественно, но твердыня пала через восемь дней. Скованного цепями Диспенсера Старшего привели к Мортимеру и прочим высшим судьям. На показательном процессе, призванном повторить суд над Ланкастером, ему объявили, что, поскольку он собственноручно ввел закон, лишающий осужденных права говорить в свою защиту, то и сам будет лишен этой привилегии¹¹. В присутствии Роджера Мортимера, Генри Ланкастера (младшего брата казненного Томаса), а также графов Норфолка и Кента Диспенсера Старшего приговорили к смерти. Первая крупная казнь в войне Изабеллы состоялась в Бристоле. Диспенсера Старшего повесили, выпотрошили и обезглавили. Голову насадили на копье и отправили в Уинчестер, столицу его графства. Тело же бросили на съедение псам.

Примерно в это же время принц Эдвард распорядился о созыве парламента в Бристоле, повелев лордам и представителям Церкви собраться на заседание в декабре. Созыв парламента обычно являлся исключительной прерогативой короля, однако Эдуард, как известно, покинул Англию и Изабелла получила возможность наделить этой властью сына. Вряд ли она уже тогда намеревалась низложить мужа в пользу Эдварда, но ее решимость выследить, арестовать и казнить Диспенсера не вызывала сомнений. Собрание прелатов – вероятно, по инициативе канцлера – заключило: «вследствие того, что названный король покинул свое королевство вместе с Хью ле Диспенсером Младшим… и страна осталась без правителя… упомянутый герцог и хранитель должен править и управлять королевством от имени и по праву короля, его отсутствующего отца»¹².

Эдуард оставался беззаветно верен своему другу, с поразительным упорством стремясь уберечь его от всякой опасности. В то же время король ясно сознавал, что больше не позволит унижать и контролировать себя любым подобием ланкастерских административных оков. Он либо наивно недооценивал вероятность того, что бегство вместе с Диспенсером может стоить ему короны, либо в панике принимал импульсивные решения, надеясь с помощью валлийских и ирландских подданных вернуть утраченную власть. В Кайрфилли Эдуард с Диспенсером задержались ненадолго – красноречивое свидетельство того, насколько трудно им было собрать оружие и сторонников в Уэльсе. От короля начали отворачиваться даже собственные слуги. В начале ноября друзья двинулись в сторону Нита, однако где-то на дороге Эдуарда настиг отряд валлийцев под предводительством Генри, графа Ланкастера – по-видимому, они были заранее осведомлены о местонахождении короля и его фаворита. Бегущий монарх, должно быть, представлял жалкое зрелище. Промокший под проливным дождем, он судорожно сжимал в руках Великую печать – знак, равноценный подписи государя и почти единственный оставшийся символ его прежней власти. Диспенсера обнаружили неподалеку в лесу, где он скрывался вместе с Робертом Болдоком, последним сохранившим верность членом правительства Эдуарда. Павшую духом троицу передали Генри и доставили в место со зловещим названием «Пант-и-брад», что на валлийском означает «Долина предательства», а потом перевезли в Монмут, где у Эдуарда конфисковали Великую печать¹³.

Великая печать служила не просто канцелярским инструментом, а являла собой зримое воплощение монаршей воли. Сам акт ее передачи символизировал переход верховной власти в другие руки. Хотя печать передали Изабелле, она не собиралась – да и не могла при наличии сына в подходящем для коронации возрасте – править в качестве полноправной королевы. На протяжении всего похода она всячески подчеркивала, что наследник – ее сын. Но тринадцатилетний Эдвард был все же слишком юн, чтобы управлять без влияния опытных советников, которых назначал парламент. Эдуард II формально оставался королем, но без реальных полномочий. Лишенный атрибутов королевского достоинства и поддержки собственного правительства, он стал политически беспомощен, а Изабелла, по существу, сделалась регентом. Первым делом ей предстояло разобраться с Хью Диспенсером Младшим.

Эдуард и Диспенсер расстались на морозе в валлийских горах, и вновь они не встретятся. Для Эдуарда это стало мучительным повторением травмы, пережитой после гибели Гавестона. Он знал, что Хью обречен. Диспенсера с Болдоком доставили в Херефорд. Болдока передали местному епископу и заключили в тюрьму. Диспенсера же подвергли ритуальному унижению. Его привязали к норовистой лошади и провели через города и деревни по дороге в Херефорд, где в него бросали гнилье и даже экскременты. По прибытии его заключили в темницу, и он немедленно объявил голодовку. Вероятно, Хью предпочитал самоубийство казни перед лицом Изабеллы и Мортимера. Их замысел состоял в том, чтобы превратить смерть Диспенсера в публичное зрелище – казнить его как изменника в Лондоне, на глазах у многотысячной толпы. Узнав о голодовке, Изабелла опасалась, что не успеет свершить правосудие. 24 ноября в спешке собрали тот же состав судей, которые ранее приговорили Диспенсера Старшего. Хью Младший – как и его отец – был вынужден хранить молчание, пока зачитывался длинный перечень обвинений, включая насилие и незаконное присвоение земель, «вопреки Великой хартии вольностей и ордонансам». Особое место в обвинительном акте занимал вред, причиненный женщинам. Суду представили случай леди Барет, одной из вдов Боробриджа: «поскольку вы попросту тиран, ваши негодяи избили и, не имея совести, переломали ей руки и ноги, вопреки рыцарскому уставу, закону и разуму». Диспенсеру также вменили в вину гибель Томаса Ланкастера, которого он «предал мученической смерти». Его обвиняли в узурпации королевской власти, особенно в том, что касалось королевы: «И затем ты, Хью, твой отец и Роберт Болдок изгнали госпожу нашу королеву с земель, дарованных и назначенных ей нашим государем королем, и отправили в путь унизительным образом, против достоинства ее величия и положения, подстрекая и ежедневно провоцируя, будучи вероломным предателем, раздор между нашим государем королем и ею, пользуясь захваченной тобою королевской властью»¹⁴.

Документ, где перечислялись его злодеяния, стал наглядным свидетельством той коррупции, лжи и алчности, которые при правлении Эдуарда сделались обыденностью. Он также обнажал опасности, подстерегавшие страну, где правит слабый король, чья зависимость от коварных и корыстных людей превращала его самого в угрозу для государства. Устранение Гавестона в свое время создало вакуум власти, который с пугающей легкостью заполнил Хью Диспенсер.

Постановили, что этот «изменник, тиран и отступник» должен быть выпотрошен, а внутренности его – сожжены. 24 ноября Хью повесили в Херефорде. Перед ревущей толпой предстал худой, бледный, сломленный Диспенсер в «венке из жгучей крапивы», подобии короны – призванном символизировать посягательство на королевскую власть. На тунике красовался перевернутый герб его семейства – знак измены, – а также начертаны латинские слова из 51-го псалма: «Что похваляешься злодейством своим, сильный? Беззаконие творишь всяк день»¹⁵. С обмякшего, объятого ужасом Диспенсера сорвали тунику, после этого его вздернули, потом сняли, вскрыли, вырвали внутренности и бросили их в разведенную под виселицей печь. Половой член отсекли и тоже отправили в огонь – символическое уничтожение его рода. И под конец – обезглавили.

4 декабря голову Диспенсера «пронесли в Лондоне через Чипсайд под звуки труб, а затем насадили на кол на Лондонском мосту»¹⁵. Этот заключительный акт Изабелла считала необходимым, поскольку, вопреки замыслу, казнь состоялась не в Лондоне. То есть в столице требовалось ярко продемонстрировать конец власти Диспенсера над королем. Вскоре после этого всех жителей Лондона обязали принести присягу верности Изабелле и ее сыну. Ради поддержания порядка горожанам в те дни запретили носить оружие. Пока голова Хью с пустыми глазницами гнила на Чипсайде, Изабелла праздновала Рождество со своими сыновьями – Эдвардом и Джоном Элтемом. Короля же она распорядилась перевезти в замок Кенилуорт в Уорикшире, где он провел Рождество в тревожном ожидании собственной участи и в скорби по погибшему Диспенсеру. Решение о будущем Эдуарда, а также о судьбе его брака с Изабеллой было выработано за неделю – между Рождеством и Новым годом. Продолжение союза представлялось невозможным, поскольку это означало бы восстановление королевской власти Эдуарда, а значит, оставило бы Изабеллу беззащитной перед местью после совершенного ею переворота. В подобной чрезвычайной ситуации отношение короля к Изабелле – лишение ее земель и откровенное покровительство Диспенсеру – сочли «разумными основаниями» для развода. Хотя брак формально не аннулировали, было очевидно, что Изабелла и Эдуард уже не смогут вернуться к прежним отношениям.

В отсутствие отца естественным выбором для открытия первого парламентского заседания года стал принц Эдвард. В Вестминстер «прибыли двадцать четыре человека из Северного Уэльса» для обсуждения будущего правления короля Эдуарда II¹⁶. Самого Эдуарда тоже пригласили, но в этом случае он оказался бы лишь пленником на собственном троне. Осознавая это, он отказался. Что делать с королем? Единственным прецедентом, на который мог опереться парламент, – Иоанн, едва не низложенный, но, к счастью, скончавшийся прежде, чем его удалось принудить к отречению. Эдуард более не мог править: его возвращение к власти означало бы гражданскую войну – слишком многие из знати и простого люда помогали Изабелле в походе против Диспенсера. Единственным выходом оставалось отречение от престола в пользу сына, четырнадцатилетнего принца Эдварда. Формально Эдуард согласился уйти сам, однако насколько добровольным было это решение – остается неизвестным. Отречение официально и окончательно провозгласили 24 января 1327 года. Превратившийся в изгнанника Эдуард II никогда более не вернулся в Лондон. Где-то между январем и мартом его стали именовать «отцом короля», и сын подарил ему две бочки вина – подарок скромный, но, возможно, со смыслом.

Где-то в апреле 1327 года его перевезли из Кенилуорта в глостерширский замок Беркли. В то время ходили слухи о жестоком обращении с Эдуардом: рассказывали, будто его унизительно усадили «на кротовую кочку, куда цирюльник принес таз с холодной водой из рва», и насильно побрили. Еще ходила молва, что Эдуарду не давали спать и держали в комнате рядом с ямой, наполненной разлагающимися тушами¹⁷. Однако роскошь, которой он пользовался в заключении, наводит на иные выводы. В его распоряжении находился целый хозяйственный штат, включая кухню с поваром, а также личного слугу. Согласно отчетам, ему выделяли скот для забоя, каплунов (кастрированных петухов), сыр, дорогие пряности, вино и воск – по-видимому, для свечей и запечатывания писем¹⁸. В одной из хроник того времени говорится, что в заточении Эдуарда сильнее всего тяготило отсутствие семьи¹⁹.

В другом источнике бывший король описывается «подавленным», отдающим корону «с рыданиями и вздохами»²⁰. Этот рассказ явно пристрастен в пользу Эдуарда, однако приписываемая ему скорбь находит отражение и в англо-нормандской поэме «Плач Эдуарда II». Там бывший король разбит, сожалеет о неудачах, его терзает страх²¹. Вторя хроникам, поэма показывает Эдуарда, скорбящего об утрате семьи, особенно Изабеллы: «Боже! Как любил я эту красавицу; но ныне искра истинной любви угасла, и радость моя померкла». В раскаянии его печаль становится всепоглощающей: «Теперь без промедления / воистину настало время умереть». Он горюет о том, что «утратил всякую земную славу безвозвратно»²².

Причитания и стоны бывшего короля разносились по каменным залам замка Беркли. Однако само его существование делало новый режим Изабеллы и Мортимера крайне непрочным. Королевская власть Эдуарда III не могла считаться полностью легитимной, пока его отец шагает по холодным коридорам Беркли. Пусть он и пребывал в заточении, но все же отбрасывал тревожную тень на Вестминстер, и все настойчивее звучал шепот о том, что от этой тени пора избавиться.