Эдуард II одержал верх. Ланкастер мертв, ордонансы более не служат уздой королевской власти, и монарх волен собирать при дворе и в совете кого пожелает. И все же, хотя враги Эдуарда его недооценили, ни он сам, ни Диспенсер Младший не заметили, как среди его приближенных зреет внутреннее недовольство. Не сумели разглядеть «мягкую силу», воплощенную в фигуре королевы.

Как и большинство других королев средневековой Англии, Изабелла играла роль одновременно советницы и ходатая при супруге. Она присутствовала на заседаниях совета и сопровождала Эдуарда в поездках по королевству – в 1319 году шотландцы в Йорке едва не захватили ее в плен. Она заступалась за представителей знати, добиваясь для них королевской помощи, и помогла во время осады Лидса заманить в ловушку леди Бадлсмер. Именно Изабелла была одним из архитекторов восстановления королевской власти мужа. К тому времени она уже родила четверых детей – в том числе предполагаемого наследника престола Эдварда, а также Джона Элтема, Элеонору и Джоанну. В свои двадцать семь Изабелла исполняла возложенные на нее обязанности весьма уверенно и с редким изяществом.

Казнь Ланкастера – как и жестокая расправа над его сторонниками – открыла миру новое, зловещее лицо Эдуарда. Изабелла, как и многие другие, понимала, что за этой метаморфозой стоит королевский фаворит. Однако после 1322 года ее советы перестали быть востребованными. Гниющие, исклеванные птицами головы мятежников, выставленные на Лондонском мосту под тревожными взглядами прохожих, стали зримым символом автократического курса, которым Эдуард, направляемый Хью Диспенсером, повел королевство. Мятеж, переросший в непродолжительную гражданскую войну, словно содрал последний защитный слой с его и без того хрупкого ощущения безопасности. Королем овладели подозрительность и страх, он стал безжалостно преследовать каждого, кто осмеливался действовать вопреки его воле. Изабелла наблюдала, как угасают здравый смысл и человечность мужа, уступая место злобе и произволу, а верховенство закона сменяется откровенной жестокостью. Одним из первых верных слуг, попавшим под удар, стал Эндрю Харкли.

На него была возложена оборона севера, и Харкли упорно противостоял непрерывным волнам шотландских вторжений под предводительством Брюса, чья власть в Шотландии неуклонно крепла. В итоге он трезво рассудил, что безопасность северных рубежей можно обеспечить лишь переговорами. Он приложил немало усилий, но приграничные земли все равно превратились в пустошь, а тамошние жители либо бежали, либо перебивались тем немногим, что оставалось после шотландских набегов. Харкли пришел в отчаяние. В Лохмабене, в начале января 1323 года, он согласился признать Брюса королем Шотландии. Узнав об этом, Эдуард приказал арестовать его и предать суду без слушаний. Харкли обвинили в государственной измене, повесили, выпотрошили и четвертовали – как и тех, кого он сам разгромил при Боробридже. Его голову водрузили на Лондонском мосту, а части тела – на стенах Карлайла, Ньюкасла, Бристоля и Шрусбери.

Казнь Харкли, с одной стороны, служила предостережением всякому, кто осмелится посягнуть на королевский авторитет, а с другой – была откровенной демонстрацией власти. По стране вовсю ходили слухи об угрозах и заговорах, и страх Эдуарда за собственную жизнь стал столь силен, что он носил под одеждой кольчугу¹. Один из предполагаемых заговоров был связан с некромантом, ученым магистром по имени Джон Ноттингемский. Его якобы наняли для убийства короля и обоих Диспенсеров с помощью восковых фигур, которым втыкали ножи в область сердца. Обвинения в использовании черной магии против аристократов звучали крайне редко, но, если подобное происходило, объекты колдовства испытывали подлинный ужас. В XIV веке люди видели в некромантах безбожников, вступивших в союз с дьяволом и обладавших силой бесшумных убийц. Поддавшийся паранойе Диспенсер Младший в панике обратился к папе Иоанну XXII, заявляя, что стал жертвой «тайных и магических деяний». Папа, однако, не проявил особого сочувствия и ответил из Авиньона советом «обратиться к Богу всем сердцем и как следует исповедаться»².

Но короля куда более страшила даже не черная магия, а тень Роджера Мортимера, одного из лордов Марки, которому по некоему чудесному стечению обстоятельств удалось выбраться из Тауэра. Он укрылся во Франции, где его радушно принял недавно коронованный Карл IV, младший брат королевы Изабеллы. Появление Мортимера при французском дворе стало явным вызовом Эдуарду, охотившемуся за его головой. К августу 1324 года отношения между Англией и Францией, столь прекрасно налаженные браком Эдуарда и Изабеллы, вновь начали трещать по швам.

Всем сюзеренам, владевшим землями во Франции, неукоснительный обычай предписывал приносить оммаж (вассальную присягу верности) новому королю при его восшествии на престол, а затем повторять ритуал в последующие годы. Эдуард был королем Англии, принцем Уэльским и лордом Ирландии, а в собственном представлении – и Шотландии. Однако его аквитанские земли находились в ленном держании у французской короны. Феодальное право однозначно признавало, что в этом качестве Эдуард является вассалом короля Франции. Следовательно, он обязан совершить публичный акт оммажа – формальное свидетельство своей благодарности и покорности. Ни один английский король не испытывал восторга при исполнении подобного ритуала.

Тем не менее до поры до времени Эдуарду удавалось подавлять уязвленную гордость. Теперь же, в июле 1324 года, он не явился во Францию. Что-то удержало его в Англии, скорее всего, мучительная паранойя, искусно подпитываемая увещеваниями Диспенсера Младшего.

Стремившийся утвердить свою королевскую власть Карл IV пришел в ярость. Уже к августу 1324 года он приступил к конфискации Аквитании, герцогства, ставшего в XII веке собственностью Англии после брака Элеоноры Аквитанской и Генриха II, но находившегося в феодальной зависимости от французской короны. Этот шаг означал окончательное устранение английских законов и обычаев с французской земли.

Тщеславная решимость Карла IV укрепляла его авторитет при дворе, однако он не предвидел, что подобный вызов может спровоцировать резкую реакцию Эдуарда и поставить под угрозу безопасность его собственной сестры в Англии. Прежнее поведение английского короля не оставляло сомнений в том, как именно он ответит, и эту цену предстояло заплатить Изабелле, подобно вдовам Боробриджа.

Не прошло и двух недель, как Эдуард лишил королеву всех ее земельных владений, включая герцогство Корнуолл, а также личного имущества. Он приказал арестовать всех французов из ее свиты и – проявив совсем уже мелочную жестокость – всех французских подданных, проживавших в Англии. В виде компенсации Изабелле и немногим оставшимся при ней дамам назначили денежный паек. Сумма была отнюдь не ничтожной, однако утрата земель означала лишение куда более значимого – самостоятельности. Земля приносила доход от тех, кто платил ренту и трудился на ней, но теперь королева оказалась в полной зависимости от воли мужа. Эдуард утверждал, будто изъятие корнуолльских владений Изабеллы отвечает интересам государства, ссылаясь на опасения, что «в отдаленных частях королевства и на приморских землях… флот кораблей может без труда пристать к берегу, создавая угрозу королю и державе». Поэтому, мол, будет лучше, если ее земли в Сомерсете, Дорсете и Девоне «останутся в руках короля для их лучшей сохранности»³. Самым тяжким ударом стало то, что у Изабеллы отняли троих младших детей и передали их под опеку Элеоноры Диспенсер. Конфискация собственности в 1324 году и упрямый отказ Эдуарда принести оммаж ее брату перечеркнули все усилия Изабеллы как королевы и породили глубокую, неутолимую обиду – причем не столько на мужа, сколько на Диспенсера, чья подозрительность и паранойя, казалось, окончательно ослепила короля.

В марте 1325 года Изабелле предоставился шанс освободиться от уз, которыми сковали ее Эдуард с Диспенсером, – она отправилась во Францию с дипломатической миссией. Проницательная королева сразу разглядела открывающиеся перед ней возможности, однако Эдуард видел в ней главную надежду на улучшение отношений с французским двором и позаботился о том, чтобы она находилась под постоянным надзором. Некогда щедрый и обходительный монарх позволил Хью Диспенсеру внедрить в свиту королевы осведомителей.

Изабелла отплыла из Дувра, лелея большие надежды на успех. Сам папа римский направил ей послание, сравнивая ее миссию с «шествием ангела мира»⁴. Она высадилась в Виссане, неподалеку от Булони, и по суше проследовала в Пуасси, важный королевский город на берегу Сены к северо-западу от Парижа. Там ее встретили три английских посланника и брат, король Карл IV, который, несмотря на изначально теплый и обнадеживающий прием, в ходе переговоров проявил непреклонную жесткость. Лишь когда Изабелле удалось поговорить с ним наедине, без присутствия английских дипломатов и папских легатов, она добилась краткого перемирия, которое продлилось лишь с апреля по июнь. Однако Карл выставил весьма суровые условия.

Он потребовал, чтобы Эдуард отказался от всех своих земель в Аквитании, их возврат был возможен лишь при условии, что он лично прибудет ко французскому двору и принесет оммаж. Дипломатические успехи Изабеллы отмечены в дополнении к соглашению, где Карл написал, что готов принять оммаж Эдуарда «из любви к своей сестре, королеве Англии». Позднее Эдуард пожалуется папе, что не ожидал подобной непреклонности от родного брата королевы⁵. Кроме того, английский король должен был возместить Франции расходы, понесенные в ходе кампании по конфискации аквитанских земель. А вот присутствие английского войска на территории во Франции – и Аквитания не исключение – запрещалось, если только англичане не наберут его из местного населения.

В этот период Изабелла, по-видимому, продолжала играть привычную для нее роль примирительницы. В письме Эдуарду весной 1325 года она предстает как исполненная сознанием долга королева и любящая супруга, постоянно обращается к нему «милый моему сердцу»⁶. Возможно, эта гордая женщина, сознававшая собственное королевское достоинство, прибегала к притворству, и нежность ее слов – скорее привычка и политический расчет, а не искреннее чувство, поскольку провоцировать мужа, не будучи уверенной в собственной безопасности, не имело смысла.

Ее усилия найти приемлемое решение для Англии и Франции оказались тщетными. Эдуард и его совет не могли принять условия Карла. После отправки новых переговорщиков с целью добиться более мягкого компромисса король был вынужден признать, что ему уже этим летом придется-таки ехать во Францию для оммажа. Но этого не случилось. В августе 1325 года он добрался лишь до аббатства Лэнгдон близ Дувра, откуда написал Карлу, ссылаясь на внезапное недомогание. Был ли он действительно болен – неизвестно. Но его нежелалание унижаться перед зятем сомнений не вызывает. Ходили и слухи о заговоре, якобы организованном Роджером Мортимером – поговаривали, будто Хью Диспенсер не хотел, «чтобы король следовал советам пересечь Ла-Манш из-за неминуемой опасности»⁷. Эдуард согласился направить во Францию вместо себя сына и наследника принца Эдварда. Дабы придавать компромиссу легитимность, он в Дувре пожаловал юноше титул герцога Аквитанского, тем самым наделив его правом принести вассальную присягу от имени короны. Земли могли быть возвращены без ущерба для безопасности и самолюбия короля, решение казалось безупречным. Но Эдуард не учел одного: оказавшись вдали от мужа и рядом с сыном, Изабелла приобретала колоссальную силу.

К моменту, когда в сентябре 1325 года двенадцатилетний принц Эдвард совершил церемониальный акт оммажа за английские владения – Аквитанию и Понтьё, – Изабелла находилась во Франции уже шесть месяцев. После завершения формальностей и возвращения герцогства под английский контроль предполагалось, что королева вместе с сыном вернутся в Англию. Эдуард прекратил выплачивать ей содержание, фактически принуждая к возвращению⁸. В письме королевскому казначею Уолтеру де Стэплдону Изабелла не скрывает гнева и, по-видимому, угрожает ему, заявляя, что «мы обещали уберечь вас от неприятностей и обеспечить безопасность». Примечательно, что она прямо указывает на истинного кукловода при дворе: «Мы ясно видим, что вы действуете в согласии с упомянутым Хью и более послушны ему»⁹. К концу года Изабелла решила не возвращаться в Англию. Во Франции она выглядела фигурой властной и более не желала покоряться принуждению¹⁰.

Летописцы, барды и драматурги последующих веков изображали брак Изабеллы и Эдуарда несчастливым с самого начала, однако в действительности разрыв произошел в считаные месяцы. В безопасных стенах французского двора она обрела новое понимание своего положения. Поддержку ей оказывала французская королева, ее золовка; они вместе ездили в Фонтенбло, загородную резиденцию французских королей, принадлежавшую им уже двести лет, и не раз трапезничали вместе¹¹. Но удерживал Изабеллу во Франции отнюдь не только комфорт.

Осенью 1325 года Изабелла выступила с заявлением при парижском дворе: «Я полагаю, что брак есть единение мужчины и женщины, сохраняющее нераздельность жизненного пути, и что между мной и моим супругом встал один человек, стремящийся разрушить этот союз. Я заявляю, что не вернусь, пока этот незваный гость не будет устранен, и, сняв брачные наряды, облачусь в траур, пока не отмщу этому фарисею»¹². Обвинение почти несомненно было обращено к Хью Диспенсеру, которого она впоследствии прямо назвала зачинщиком конфискации ее английских земель и имущества¹³. Решение остаться во Франции было задумано как мощный акт протеста. Изабелла не нарушила обещания и начала сознательно формировать образ «вдовы», появляясь на публике в траурных одеждах. Этот образ «скорбящей дамы» возымел желаемый эффект: «из-за мук, которые она терпела ради сохранения мира, простой народ глубоко ей сочувствовал»¹⁴.

Так началась кампания, в ходе которой Изабелла стремилась найти поддержку, представляя себя отвергнутой королевой, желающей восстановить супружеский союз. Подчеркивая, что Эдуард ставит верность Диспенсеру выше брака, освященного Господом, она указывала не только на вред, нанесенный ее личным отношениям, но и на ущерб, причиненный клятве короля перед королевством – клятве, опять же, перед Господом. В начале февраля 1326 года она направила откровенное письмо архиепископу Кентерберийскому Уолтеру Рейнольдсу, который по приказу Эдуарда уговаривал ее вернуться. Рейнольдс уверял, что Диспенсер отнюдь не враждебен и не желает ей зла. Изабеллу же не тронули его слова, и она ответила прямо: «Нет никакой возможности вернуться к обществу нашего упомянутого господина, не подвергнув себя смертельной опасности, большей, чем мы можем выразить словами»¹⁵. Она была не столько разгневана, сколько напугана. Изгнание королевы из собственного двора – ситуация сама по себе необычная, но страх, лишавший возможности вернуться, свидетельствовал о том, насколько ослабло ее влияние в Англии, насколько парализована она была тем, что Диспенсер разрушил ее связь с королем.

Через несколько дней после вмешательства архиепископа люди по всей стране собрались выслушать новые прокламации Эдуарда. 8 февраля он командировал посланца к шерифу Нортгемптона с приказом объявить, чтобы все люди оружные, знать и пехота готовились защищать королевство от «врагов короля»¹⁶.

Послания отправили и в Дувр, где с Ла-Манша дул пронизывающий ветер. В письме Ральфу Бассету, исполнявшему обязанности коменданта Дувра и хранителя Пяти портов, король ясно указал, кто именно считается врагами: «Королева следует советам Мортимера, заклятого неприятеля короля и мятежника»¹⁷.

Изабелла встречалась с Роджером Мортимером и ранее, в том числе при дворе Эдуарда. Она даже участвовала – вместе с Элеонорой Диспенсер – в защите его жены Джоанны, когда ту заключили под стражу после Боробриджа. Когда же в декабре 1325 года Изабелла и Мортимер вновь встретились во Франции, за этим не стояло никаких заговоров или скрытых мотивов. Так или иначе, была ли встреча случайной или заранее спланированной, но она изменила дальнейший ход действий королевы.

Мортимер прибыл ко французскому двору через голландское графство Эно, сопровождая правительницу этого графства Жанну на похороны ее отца Карла Валуа. В этих мрачных обстоятельствах отстраненность между ними вскоре сменилась близостью. Союз Мортимера и Изабеллы, вероятно, вырос из ненависти к Хью Диспенсеру и стремления освободить королевство от его влияния. Спаянные общей обидой, они сблизились, и между ними завязался роман. Для помазанной королевы это был дерзкий шаг, говорящий о свободе, которую она ощутила вдали от оков английского двора, и о том, что она действительно стала считать себя вдовой. Изабелла славилась красотой и уверенной манерой, выработанной годами придворной жизни, что не могло не привлечь такого мужчину, как Мортимер – прославленного воина, статного и красивого, обладавшего умом и обаянием. В конце концов – разве не он однажды бежал из Тауэра через дымоход?

В дело вмешался даже папа римский, опасаясь за священный союз Изабеллы и Эдуарда. Этот брак удерживал равновесие между двумя королевствами, и нельзя было допустить, чтобы из-за действий единственного человека баланс рухнул. Папские наставления Диспенсеру гласили, что именно «его участие в управлении Англией королева считает причиной, по которой она не может без угрозы жизни вернуться к мужу»¹⁸. Папа предложил ему удалиться и найти способ развеять ее страхи. Но вмешательство оказалось безрезультатным, и Эдуард впал в отчаяние.

К марту 1326 года Изабелла жила во Франции уже целый год. Осознание того, что ситуация вышла из-под его контроля, приводило короля в ярость. В беспокойной поспешности он диктовал одно за другим письма то к сыну, то к шурину, французскому королю – письма, исполненные нажима и скрытых угроз. Центральным мотивом послания, адресованного тринадцатилетнему принцу, был брак. Брачный контракт для него еще не был согласован, но, как и всякий королевский союз в эпоху Средневековья, предстоящая женитьба будет решением не личным, а политическим. Королевские особы женились ради земель, верности и власти. Избранная для принца невеста принесет с собой собственный политический вес, а возможно – и военную поддержку. Этот брак не только даст принцу будущую королеву, но и определит, кто из противоборствующих сторон приобретет могущественного союзника – иными словами, будет ли этот союз устроен Изабеллой или Эдуардом?

Короля терзала мысль о том, что сына могут вовлечь в династический союз без его санкции. В своем письме он напоминал принцу о договоренности «в Дувре» – вероятно, перед отплытием во Францию, – когда юный Эдвард поклялся не вступать в брак без согласия отца. За напоминанием следовало суровое предупреждение: если обещание будет нарушено, он «навлечет на себя великий позор, нанесет тяжкий ущерб Богу и людям, а также вызовет гнев и негодования короля»¹⁹. В тот же день Эдуард обратился с письмом к Карлу IV. В этом послании, пронизанном мизогинией, он утверждал, что Изабелла не может по-настоящему любить короля «так, как подобает жене любить своего господина»²⁰. Он выставлял себя невиновным, уверяя, что «при короле она никогда не терпела от него или кого бы то ни было другого зла или унижения, да и король не допустил бы подобного». Ни слова ни о насильственном лишении земель и доходов, ни о разгоне ее двора, ни о том, что у нее отняли личного врача и младших детей. Более того, он попытался внушить Карлу мысль о «великой и особой дружбе» между Изабеллой и Диспенсером, а затем призвал его руководствоваться «разумом, доброй верой и братской привязанностью, не внимая своенравным капризам женщины»²¹.

Карл, судя по всему, поддерживал сестру. Он проявлял осторожность, не спеша предлагать ей солдат и оружие, однако оказывал финансовую помощь и позволял ей самостоятельно принимать решения относительно своего будущего. Он писал Эдуарду: «Королева прибыла сюда по собственной воле и может столь же свободно вернуться, если пожелает. Но если предпочтет остаться в этих краях, то она – моя сестра, и я не стану изгонять ее»²². Кроме того, Карл, по-видимому, предпочел закрыть глаза на происходящее между Изабеллой и Мортимером.

Их отношения нередко романтизируют. Эдуард, несомненно, подозревал, что эта связь носила интимный характер. В письме к королю Франции он без обиняков писал – мол, Изабелла «постоянно находится в его обществе, как в доме, так и вне его», недвусмысленно намекая на поведение, свойственное супружеской паре²³. Адюльтер в глазах короля был несомненной изменой, а в глазах Церкви – тяжким грехом. Однако даже для Эдуарда это зло представлялось меньшим из возможных. Ведь речь шла не просто о безрассудном любовном увлечении, а о потенциальном политическом союзе, который мог оказаться по-настоящему опасным.

Мортимер, опытный военачальник и признанный лидер, был для Изабеллы очевидным и ценным союзником – ведь вместе, имея при себе наследника престола, они занимали исключительно сильную позицию. Пара приступила к выработке стратегии возвращения в Англию, намереваясь низложить Диспенсеров. На этот раз они собирались вернуться с войском.

Колесо Фортуны повернулось в пользу королевы. Власть сладка, и Изабелла уже успела распробовать ее вкус.