В Книге Откровения говорится о свитке за семью печатями в правой руке Бога. Когда четыре из этих печатей были сломаны, четыре всадника спустились с небес в мир смертных. Вороной конь олицетворял Голод, белый – Завоевателя, красный – Раздор, а бледный – Смерть. Все четверо – Голод, Завоеватель, Раздор и Смерть – предвестники Апокалипсиса. Мир, куда они приходят, обречен на гибель.

После Баннокберна Англия погрузилась в пучину отчаяния и разрухи. Вороной конь Голода пронесся по городам и весям – опустошались зернохранилища, вымирал скот, нищали села. Белый конь Завоевателя с коронованным всадником, натягивавшим лук, явился в виде шотландских набегов на северные районы. Красный конь Раздора воплотился в образ алой розы, символа дома Ланкастеров, когда Эдуард II и его кузен начали увязать в гражданской войне. И все это вместе несло в себе Смерть.

В начале XIV века Англия существовала более-менее благополучно. Благодаря череде обильных урожаев, продовольствия хватало, население росло. Но теперь все выглядело так, будто павших и искалеченных оплакивают сами небеса – они разверзлись, и в последующие три года север Европы жил под непрерывными ливнями, современники сравнивали их со Всемирным потопом. Свежезасеянные поля размывало водой, мосты рушились, скот погибал под напором разлившихся рек. Цены на ячмень, овес, горох и бобы подскочили, а стоимость пшеницы и соли выросла восьмикратно. Беднейшие слои страдали от истощения, тогда как более состоятельные по-прежнему могли себе позволить дорожавший с каждым днем хлеб. Рынок продовольствия пришел в полный упадок, и это затянувшееся бедствие вошло в историю под названием «Великий голод».

Нехватка пищи в сочетании с непрерывными дождями – а переувлажненная почва служила идеальной средой для смертоносных бактерий – привела к мору среди домашнего скота. Мало того, что в Англии свирепствовал голод, там начался падеж коров, молодых бычков и волов. Во время кормления животных совершались религиозные обряды и церемонии – в надежде на милость природы. Пастбища превращались в болота, и крестьяне выбивались из сил, таща свои телеги по вязкой грязи. Настала пора страданий, «каких не видывал наш век»: солдаты гарнизона в Берике собирали кости павших лошадей, люди варили древесную кору, ели собак, кошек и прочее «нечистое», включая, может быть, и крыс, а по некоторым, особенно мрачным свидетельствам, доходило и до людоедства¹. Многие полагали, что происходящее предвещает близкий конец света. А вдруг это гнев Всевышнего, возмущенного людскими грехами? Архиепископ Кентерберийский распорядился провести крестный ход в каждой приходской церкви, дабы очистить общины от «порочности их обитателей». Священнослужители босиком брели по раскисшим улицам английских городов, а по их лицам хлестал дождь. Молитва, пост и благотворительность считались средствами снискать милость Господа. Однако дождь все лил и лил.

В феврале 1315 года «графы и все бароны собрались в Лондоне обсудить положение короля и королевства». Король был не в силах остановить дожди или заставить поля плодоносить, но требовалось хоть какое-то решение. Мерой, предложенной этим парламентом, стало установление твердых цен на продовольствие: «на быков, свиней и овец, на домашнюю птицу, кур и голубей, а также на прочие расхожие продукты». Зерно и другие пищевые товары закупались за морем, при этом купцам предоставлялись охранные грамоты, дабы обеспечить их безопасность во время странствий в поисках припасов для голодающей страны. Однако ощутимого эффекта те меры не принесли. Великий голод в сочетании с падежом скота вынудил земледельцев использовать для пахоты лошадей вместо волов. Пострадала даже королевская семья – монарх лишился половины своего стада овец на ферме в Клипстоуне, в Шервудском лесу².

К тому же у знати возникла еще одна насущная проблема – шотландские набеги, заметно участившиеся после Баннокберна. Под удар попали Нортумберленд, Камберленд, Дарем, Тисайд и даже некоторые районы Йоркшира, а Эдуард при этом никак не мог им помочь. Отчаявшись найти решение, правительство в Вестминстере фактически отрезало север от остальной Англии, сведя его защиту к минимуму. Эту проблему предпочли пока игнорировать. Север превратился в приграничную территорию – беззаконную, опустошенную и крайне опасную. Шотландские отряды во главе с Эдуардом Брюсом и Джеймсом Дугласом («Черным Дугласом») спускались в долины и оттуда совершали свои нападения. Согласно одному из источников, в ноябре 1314 года шотландцы «выжгли весь Нортумберленд, лишь замки не тронули»³. Некоторые могли купить безопасность, заплатив комендантам северных гарнизонов за защиту, но большинство не имело для этого средств. Разорив Нортумберленд, шотландцы вторглись в йоркширский Ричмонд, где угоняли скот и захватывали рабов «без всякого сопротивления». Многие северяне «ушли на юг или скрывались в лесах, кроме тех, кто нашел убежище в замках»⁴. После недели разорительных рейдов шотландцы достигли Уэстморленда, где ворвались в замок Эпплби в самый разгар судебного заседания под крики перепуганных жителей.

Постепенно покупка безопасности стала единственным способом выжить, и плата за неприкосновенность сделалась обыденной практикой. Роберт Брюс прекрасно понимал, что богатые города с кафедральными соборами, такие как Дарем, способны и готовы раскошелиться, и в результате рейды – или получение дани за отказ от них – превратились в источник огромных доходов для финансирования его военных действий. Набеги мятежного Уильяма Уоллеса в конце XIII века могли длиться неделями, а Брюс приказал своим людям действовать быстро – стремительно врываться в северные графства и сразу возвращаться в Шотландию. Такой подход позволял избежать проблем со снабжением, не ставить гарнизоны и не таскать с собой награбленное. Дарем неоднократно продлевал соглашения с шотландцами, выкупая свою защиту. Алник и Бамборо последовали его примеру, приобретая неприкосновенность ценой разорительных выплат. Совокупные сделки с северными городами и общинами принесли казне Брюса более двадцати тысяч фунтов. Не встречая сопротивления со стороны Вестминстера, он фактически стал королем Севера.

В английских текстах того времени шотландские налетчики изображаются безбожными кровожадными варварами, беспощадными убийцами. В действительности эти свидетельства носили отчетливо пристрастный характер. Не все они были написаны очевидцами, большинство их авторов стремились к изложению в духе шокирующих сенсаций. Размышляя о шотландском набеге 1297 года под предводительством Уильяма Уоллеса, монах из аббатства Сент-Олбанс – отнюдь не приграничного – утверждал, что «согнав английских мужчин и женщин, подлые шотландцы связывали их вместе и бичевали, пока те не падали. Они выхватывали младенцев из колыбелей, отнимали их от груди матерей, вспарывали им животы, сжигали заживо детей в церквях и школах»⁵. Жестокости действительно имели место, но подобные рассказы об ужасах нередко были призваны разжечь ненависть, запугать людей, отвратить их от мыслей о поддержке Брюса.

Сохранившиеся документы показывают, что деньги были для шотландцев не единственной целью. Голод затронул обе стороны границы, запасы продовольствия истощились и здесь⁶. Налетчики похищали зерно, а овец и крупный рогатый скот уводили с полей и гнали в сторону Шотландии, по пути вытаптывая посевы. Забирали и предметы домашнего обихода: посуду, белье, утварь, одежду и, если находили, железо. Во время набега на ланкаширский Фернесс шотландцы, как сообщалось, «пришли в восторг от обилия найденного там железа». Этот металл особенно ценили, поскольку он требовался для производства оружия и доспехов.

Баннокберн значительно усилил власть Брюса – а вместе с ней и его позиции на переговорах. Север Англии оказался у него в руках, а в числе пленников было немало английских аристократов, включая влиятельного графа Херефорда. Однако для него имели значение не только политические расчеты, но и личные отношения, особенно с теми, кого он любил. Ведь в плену у Эдуарда оставался самый ценный залог – его семья: жена, дочь и сестра.

Их-то и обменяли на графа Херефорда в Михайлов день[21] 1314 года, через два месяца после сражения. Они провели в плену восемь лет. Источники умалчивают о подробностях этого воссоединения; известно лишь, что Брюс принял их не то в Сент-Андрусе, не то в Арброте, где оставался для решения административных вопросов, намереваясь изгнать сторонников Англии из их шотландских замков. Встреча разлученной войной семьи наверняка воспринималась Брюсом как важная личная победа. Возможно, он задержался в Арброте именно для того, чтобы побыть рядом с женщинами после стольких лет разлуки.

Обмен пленными был, конечно, политическим шагом, но речь шла и о судьбе самих заключенных с обеих сторон. Эдуарда с графом Херефордом связывали узы чести, и он не мог оставить его в руках врага. Брюс же попросту стремился воссоединиться с семьей. Однако это никак не улучшило положение жителей приграничных земель. В Вестминстер хлынул новый поток жалоб и петиций. В одном из прошений, которые там зачитывались вслух, «жители Южного Тиндейла» сетовали на то, что другие графства переходят на сторону шотландцев⁷. «Кроме того, сир, – обращался оратор к королю, – они взывают о помощи против мужчин из упомянутых графств Камберленд и Уэстморленд – те явились ночью и забрали в свои земли их жен, движимое имущество и прочие вещи». Просители умоляли прекратить «подобные злодеяния» и «восстановить справедливость, если на то будет воля нашего государя»⁸. Люди из Киркби-Лонсдейла жаловались, что «обнищали из-за нашествия врага» и теперь не в состоянии возместить потери от прежних шотландских вторжений⁹. По словам настоятельницы йоркширского монастыря Гайзберн, ее церковь «сожгли, разграбили и разрушили», а жители городка Ньюкасл-апон-Тайн испрашивали финансовой поддержки для защиты города, поскольку «окрестные земли разорены войной, а купцам и ремесленникам попросту не на что жить»¹⁰.

Уязвимость приграничного населения ярче всего проявляется в свидетельствах женщин, овдовевших после Баннокберна. Кристина де Водерингтон просила о помощи, ведь ее земли были «сожжены и разорены шотландцами, а имущество похищено, и она осталась с тремя малолетними детьми без средств к существованию»¹¹. И хотя подобных жалоб было множество, Эдуард не считал их первоочередными для обсуждения на парламентских заседаниях – он был полностью поглощен назревающим политическим конфликтом. В случае победы король смог бы освободиться от ордонансов, сковывавших его власть. Но после сокрушительного разгрома инициатива перешла к Томасу Ланкастеру. Поражение короля на поле боя обернулась выгодой для главного соперника.

Поход на север был предпринят без санкции парламента, ответственность за ту войну целиком лежала на Эдуарде. Ланкастер отказался от участия, заявив, что ввод войска в Шотландию без парламентского согласия нарушает ордонансы. Когда же деморализованный и разбитый Эдуард вернулся, самодовольный Ланкастер с удовлетворением констатировал справедливость своих доводов – король, мол, действовал опрометчиво и без согласия лордов и в результате утратил лучших воинов английской армии. Поначалу кузены пытались сосуществовать перед лицом общей угрозы, однако конфликт никуда не делся, и они пришли к молчаливому согласию избегать друг друга. Ланкастер бо́льшую часть времени проводил на севере, предпочитая пронизывающий ветер Понтефракта прохладному обществу Эдуарда в Вестминстере.

Боевой дух был подорван, страна уже голодала, а север Англии оказался во власти налетчиков Брюса. В марте 1315 года парламент был распущен на Пасху, и измученные лорды разъехались по своим замкам, ворча о положении дел в королевстве и бесконечных распрях короля с его кузеном. Едва стужа шотландской зимы отступила и на деревьях появились первые почки, самопровозглашенный король Шотландии выдвинул новый план – захватить мощную английскую крепость Карлайл.

По словам летописцев, «шотландцы ненавидели Карлайл всей душой, они его боялись, ибо замок постоянно преграждал путь во время набегов и не раз мешал отступлению»¹². Расположенный на западной границе между Англией и Шотландией, он – как и Бервик – имел ключевое значение для обеих сторон. В ходе шотландской войны за независимость эти два крупных гарнизона стали подлинными центрами силы: тот, кто владел любым из них, контролировал соответствующую часть границы.

Замок встроили в возведенную в XII веке круговую стену, охватывавшую весь Карлайл, что делало его внушительной оборонительной твердыней. Как и в большинстве укрепленных городов того времени, попасть внутрь можно было лишь через ряд ворот с массивными подъемными решетками. В Карлайле было три таких прохода, и шотландцы обрушили всю свою мощь на каждый из них. В июле 1315 года городские стены окутал дым – в адском пламени, разожженном Брюсом, сгорали деревянные дома.

Оборону Карлайла поручили Эндрю Харкли, закаленному в боях военачальнику, хорошо знакомому с приграничной войной против шотландцев. Брюс ожидал упорного сопротивления, и поэтому приволок требушет, устройство для метания камней по стенам, но результат его применения оказался скромным – один убитый английский солдат. К тому же единственный требушет не мог сравниться с арсеналом защитников. Английские орудия у внутренних стен забрасывали противника камнями в количестве, восьмикратно превышавшем возможности шотландцев. Но Брюс отступать не собирался и привез к Карлайлу «башнеобразную осадную конструкцию… значительно превышавшую по высоте городские стены». В иных условиях это могло бы изменить ход событий, но проливные дожди превратили почву вокруг Карлайла в трясину. Когда шотландцы попытались подкатить это громоздкое сооружение к стенам, оно увязло в грязи, и Брюсу пришлось его бросить.

В последней попытке прорваться внутрь отважный – но во многом безрассудный – Джеймс Дуглас предпринял дерзкую атаку на менее защищенный участок стены. «Там они приставили высокие лестницы, а лучники, которых у них было великое множество, осыпали стрелами стены, не позволяя высунуть голову ни единому человеку». Однако даже Дугласу не удалось покорить Карлайл – «сопротивление было огромным, его людей сбрасывали вниз вместе с их лестницами». После десятидневной осады Роберт Брюс отвел армию в Шотландию, «оставив все свои военные приспособления» в раскисшей земле¹³.

Для Эдуарда это была пусть и небольшая, но победа. Она вновь вселила в людей утраченную надежду и, что особенно важно, дала краткую передышку от набегов. Брюс же, потерпев неудачу, переключился на Ирландию, где его брат Эдвард к тому времени уже высадился с войском на северо-восточном побережье. С приходом весны он стал готовиться к формированию союза с ирландскими соседями – гэльским блоком, с помощью которого рассчитывал продолжить давление на английского короля.

Дабы спасти то, ради чего трудились его отец и вся династия Плантагенетов, Эдуарду следовало примириться с Ланкастером – вступить в союз с кузеном, а не бороться против него. Но беда состояла в том, что он с самого начала правления пребывал в конфликте с вестминстерскими лордами. В результате возник раскол, подорвавший устойчивость власти по всему королевству. Границы оставались небезопасными, люди умирали от голода без всякой помощи от властей, а Роберт Брюс тем временем искал союзников в Ирландии. Через десять лет правления Эдуард осознал суровую истину: для слаженной работы государственного механизма монарх и аристократия должны быть едины. От этого зависело выживание королевства. Однако ситуация зашла в тупик. Непримиримость Ланкастера вместе с неуверенностью Эдуарда, склонного полагаться исключительно на узкий круг приближенных, делали восстановление страны практически невозможным. Ланкастер сковывал короля, настаивая на соблюдении ордонансов, а Эдуард вновь окружил себя людьми, в чьих советах и поддержке он нуждался, но которым остальное правительство – да и фактически все королевство – не доверяло. В число новых фаворитов вошли Хью Диспенсер Старший и Хью Диспенсер Младший. Они не останавливались ни перед чем, лишь бы укрепить свое положение и завоевать расположение короля.