Поговаривали, что «истинный враг» таится «в королевской опочивальне»¹. Высшая знать Англии решительно выступила против монарха. Парламентские собрания планировалось открыть в апреле 1310 года, и графы категорично заявили, что Пирс Гавестон не имеет права на них присутствовать. А если он все же появится, они придут с оружием. Противостояние длилось почти три недели, и король, в итоге, уступил, приказав Гавестону держаться пока подальше от Вестминстера – видимо, скорее, ради безопасности друга, чем из уважения к требованиям аристократов.

Когда заседание после всех этих распрей, наконец, открылось, графы незамедлительно заявили королю о своих претензиях. Первый удар нанес Ланкастер, кузен Эдуарда: он предъявил прошение от имени ведущих фамилий королевства. Король, мол, «опозорил страну, принимая неподобающие и злонамеренные советы» (явный намек на Гавестона), истощил казну, лишив королевство сил защищаться от шотландцев, которые принялись совершать набеги на приграничные земли, и стал неспособен «поддерживать свое хозяйство». Дабы подчеркнуть нанесенный ущерб, авторы петиции особо указали, что король нарушил Великую хартию вольностей. Но у них, мол, есть свое решение: документ из одиннадцати пунктов, призванных реформировать королевство, которое, по их мнению, управлялось вразрез с принципами Хартии. В конце месяца графы и бароны вновь собрались в Вестминстере и вновь предъявили свои требования королю. Загнанный в угол Эдуард пытался сохранять нейтралитет.

Гнев, обрушившийся на Эдуарда за его неумелое правление, был во многом оправдан. Стоило ему взойти на престол, как заклятый враг его отца Роберт Брюс принялся совершать ожесточенные рейды на северные области Англии и нападать на английские гарнизоны в Шотландии. В результате английское влияние – то, чему Эдуард I посвятил последние годы правления – оказалось под угрозой. Графы кипели от ярости. Однако истинной причиной смуты было не отсутствие решительных действий, а плачевная финансовая ситуация в стране. Лорды винили короля в разбазаривании средств Короны на щедрые дары родственникам и друзьям ради поощрения откровенного фаворитизма. Они сочли Гавестона главным источником бед и потребовали реформ.

Накал страстей грозил вылиться в масштабный мятеж, и Эдуард понимал, что ему не удержать ситуацию под контролем. Под давлением аристократии он согласился на реформы. Постановили сформировать совет «ордайнеров» – двадцать один лорд из числа «могущественных и рассудительных людей королевства» – и поручили его членам надзор за действиями короля и контроль над ключевыми аспектами управления. Прежде Эдуард уклонялся от подобных перемен, но теперь у него не осталось иного выхода.

Процесс «решения определенных вопросов» путем улучшения существующих законов начался – с участием Томаса Ланкастера – в феврале 1311 года. К концу мая разработчики должны были представить королю новый, усовершенствованный свод правил². Итоговый документ включал сорок одну статью, призванную реформировать государственное управление, которое, по мнению составителей, нарушало Великую хартию. Эти статьи назвали «ордонансами», они фактически дополняли текст Хартии. Подписи под ордонансами поставили десять епископов, восемь графов и тринадцать баронов. Эти статьи охватывали широкий спектр вопросов. Королю отныне запрещалось раздавать помилования или жаловать земли без согласия баронов³, от него требовалось проводить заседания парламента дважды в год. Он теперь не мог скреплять своей малой печатью указы, если те противоречили общему праву, – то есть фактически лишался возможности обходить законы.

Но главной целью ордонансов было устранить Гавестона от власти. В документе утверждалось, что он «явный враг короля и народа», что он «давал нашему государю дурные советы… отдаляя его сердце от подданных». Что он должен быть решительно «отвергнут и отстранен»⁴. Поначалу Эдуард пытался сопротивляться и заявил: «Все прочие ордонансы будут приняты, как вы того требуете, и останутся в силе навеки. Но прекратите преследовать моего брата Пирса и позвольте ему сохранить титул графа Корнуолла». Однако неумолимые ордайнеры твердо постановили: с согласия короля или без него Пирс Гавестон будет изгнан – «иначе им обоим придется принять меры для защиты своей жизни»⁵.

Пусть ордонансы и связывали Эдуарда необходимостью действовать «по правилам», они все же давали королю шанс проявить благоразумие и вести себя соответствующе. Но Эдуард не стремился к власти ради самой власти – его тянуло к людям. Эмоциональная неспособность править в одиночку, без доверенного советника подле себя, с самого начала расшатывала престол. Король не мог преодолеть одержимость Гавестоном и страх его потерять. Эту проблему нельзя было разобрать на кусочки и собрать заново – части головоломки попросту не сходились. Знать хотела лидера, а Эдуард сам нуждался в человеке, который станет лидером для него самого. И как бы Ланкастер ни вооружался документами, призванными усмирить короля, факт оставался фактом: истинная самостоятельность – не для Эдуарда.

В конце 1311 года Гавестон в третий раз отправился в изгнание, но продлилось оно лишь несколько недель. Уже в начале января Эдуард переменил позицию, отверг ордонансы и вернул его ко двору. Нам трудно объяснить этот внезапный шаг – то ли король сам убедил себя не поддаваться давлению, то ли прислушался к чьим-то советам. Как бы то ни было, решение оказалось опрометчивым. Между Эдуардом и знатью возник серьезнейший разлад – особенно это касалось его кузена графа Томаса Ланкастера.

Ланкастер был самым напористым из четырех графов, навязавших королю ордонансы. Возникшая в 1311 году пропасть между ним и Эдуардом продолжала шириться. Эдуард был щедр и приветлив, тогда как Ланкастер неизменно проявлял высокомерие, враждебность, непреклонность и догматичность. Он понимал, что в глазах людей он едва ли сможет являть собой пример лояльности королю, и потому предпочитал не появляться лишний раз при вестминстерском дворе, отсиживаясь в своих северных замках. Но будучи прямым потомком Плантагенетов и французских Капетингов, он сохранял огромное влияние.

В отношениях с Эдуардом происхождение Ланкастера само по себе значило не так уж и много, но выросшие к 1311 году состояние и власть превратили графа в весьма опасного противника. Тем летом умер его тесть Генри де Ласи, третий граф Линкольн, оставив дочери Алисе два графства. Таким образом, в руках Ланкастера сосредоточилось больше богатств, чем у любого другого английского аристократа, ведь его владения теперь включали пять графств – в том числе Ланкастер, Дерби и Лестер. Отталкивать такого человека было неразумно, но Эдуард именно к этому в итоге и пришел.

Тем временем множились слухи о Пирсе Гавестоне и его перемещениях. Достоверно известно, что после Рождества он каким-то образом оказался на севере. Сопровождаемый королевским рыцарем, Гавестон прибыл в начале января 1312 года в Йорк. Сперва он укрылся в доме казначея Йоркского собора, но вскоре отправился в замок Нерсборо, где воссоединился с королем, своим «братом». Вместе они принялись за составление плана, который позволил бы защитить Гавестона от злобных врагов и одновременно сохранить Эдуарду корону. Затея оказалась тщетной.

Стоило сойти снегу, английские бароны начали охоту. Дабы не сеять в королевстве панику, по всей стране стали устраивать турниры – уловка, позволившая собрать войска без лишних подозрений. Узнав о нарушении ордонансов, графы Уорик, Ланкастер, Пембрук, Арундел и Херефорд встретились с архиепископом Кентерберийским Робертом Уинчелси – тем самым, кто грозил Гавестону отлучением за отказ соблюдать условия ссылки. Автор «Жизнеописания Эдуарда Второго» отмечает, что «о принятых там решениях стало известно лишь позже», и приводит подробный рассказ о событиях⁶.

План созрел. Требовалось передвигаться осторожно и соблюдать спокойствие, дабы не всполошить народ и не вызвать подозрений у короля. Ланкастер лично отправился на север выяснить, где скрывается Гавестон, и в Ньюкасле он узнал, что король и его фаворит тоже собирают вооруженные отряды.

Гавестон же обрел приют в Скарборо, прибрежном замке, удобном для получения припасов и обеспечивавшем путь к бегству по морю⁷. Если дать ему уйти оттуда, его будет уже не поймать. Тем временем архиепископ привел в исполнение давно висевшую над Гавестоном угрозу отлучения от церкви. Теперь он считался не просто беглецом, но и лишенным благодати Божией. 14 мая 1312 года Эдуард вернулся в Нерсборо вместе с беременной супругой Изабеллой, которую ради спасения Гавестона протащил за собой через весь север Йоркшира. Покидая Скарборо, Эдуард видел своего друга в последний раз.

Между тем Эмер де Валенс, граф Пембрук, и Ги де Бошан, граф Уорик, которым поручили арестовать фаворита, окружали окрестности замка. Они действовали стремительно, и внезапность атаки позволила им взять Скарборо. В итоге Гавестон вынужден был сдаться Пембруку, но потребовал, чтобы его дело заслушали в парламенте. Приняв, как предписывали законы рыцарства, условия капитуляции, Пембрук отправился на юг со своим пленником, рассчитывая вступить в официальные переговоры с Эдуардом о его освобождении.

Вечером 9 июня 1312 года Пембрук прибыл с пленным в тихую деревушку Деддингтон в Оксфордшире, «приятное место с обилием жилого пространства для временной остановки»⁸. Граф выбрал именно Деддингтон, поскольку его жена на тот момент находилась в соседнем Бамптоне. Он оставил Гавестона под легкой охраной и отправился переночевать к супруге. Знал ли он заранее, что произойдет – неизвестно, но если он действительно рассчитывал переговорить с королем и вернуть ему Гавестона живым и невредимым, его решение было наивным.

Едва Пембрук удалился, граф Уорик, «которого Пирс называл “черным псом”», ворвался во двор дома Касл-Хаус, где оставили Гавестона с парой стражников⁹. «Вставай, предатель, ты схвачен!» – крикнул он в окно спальни. Ошарашенный спросонья Гавестон торопливо оделся, забыв даже про «рыцарский пояс»[16], и его в цепях вывели из покоев. По дороге в графство Уорик «Пирса сопровождали трубные раскаты, выкрики и дикие вопли толпы», словно он был «вором и изменником». Ему оставалось лишь ожидать вердикта графов¹⁰.

Через несколько дней прибыли остальные, в том числе Ланкастер. Поговаривали, будто Пембрук – в ужасе от того, что Гавестона увели прямо из-под его носа – «со слезами» умолял графа Глостера «воздать за нанесенную ему обиду»¹¹. Но мольбы ничего не изменили. Графья решили, что Гавестон должен умереть после показательного суда. Его обвинили в измене – в том, что он искусил короля нарушить ордонансы. Однако казнь должна была быть «почетной» – преступника предстояло обезглавить, «как подобает дворянину и гражданину Рима»¹².

В качестве жеста вежливости приговоренному дали время «позаботиться о душе́» и подготовиться к смерти. 19 июня его вывели из темницы, и он предстал перед Томасом Ланкастером. В отчаянии Гавестон рухнул ниц и вскричал: «Благородный граф, смилуйся надо мной!» «Во имя Бога, уведите его», – холодно бросил Ланкастер¹³. Гавестона отвезли на Блэклоу-Хилл, холм на землях Ланкастера, где двум валлийским палачам щедро заплатили за исполнение приговора. На вершине холма один из них пронзил Гавестона мечом, а другой – обезглавил.

Тело не оставили гнить на холме. Доминиканцы позаботились о нем – собрали останки, аккуратно пришили голову, после чего перевезли в Оксфорд. Не зная, что делать с телом отлученного графа, они оставили его на попечение оксфордских доминиканцев, а Эдуард пусть сам решает, как почтить память своего возлюбленного друга и «брата». Достойно похоронить Гавестона можно было лишь спустя два года, после того, как с него снимут церковное клеймо, а до этого останки пребывали в своеобразном лимбе. Разлагающееся тело забальзамировали и накрыли – по приказу Эдуарда и супруги покойного Маргариты де Клер – золотой парчой¹⁴. Горе Эдуарда переплеталось с яростью. Пирса Гавестона убили – жестоко, несправедливо, безрассудно. И в какой-то миг король ясно дал понять, что решение принято – «уничтожить всех убийц Пирса»¹⁵.

Те, кто участвовал в поимке и казни, прекрасно отдавали себе отчет о возможных последствиях. Вскоре после описанных событий Генри Перси, северный лорд и хранитель шотландских границ, в письме Хамфри де Богуну, графу Херефорду, напомнил, что им необходимо держаться вместе, пусть даже и в страхе. Говоря о Томасе Ланкастере – ведь именно на его руках, в конечном итоге, была кровь Гавестона, – он написал: «Мы обязаны защищать его, спасать, поддерживать, возмещать любой ущерб, который может настичь его; жить и умереть, помогая ему, держать его сторону в этом противостоянии»¹⁶. Лорды желали, чтобы виновным в смерти Гавестона считался не какой-то один человек, а чтобы его казнь выглядела триумфом всей знати перед лицом тирании.

Скорбь Эдуарда вскоре озарилась лучом радости. 13 ноября 1312 года шестнадцатилетняя королева Изабелла родила здорового сына, также названного Эдвардом. У короля появился наследник. Драгоценного младенца крестили в капелле Святого Эдуарда в Виндзорском замке, и празднества были поистине грандиозными: в Лондоне, например, гильдия рыбников устроила пышное представление в честь Изабеллы и ее благополучного разрешения принцем.

Зима сменилась весной, но никаких подвижек в отношениях короля с графами так и не наблюдалось. Эдуард оставался при мнении, что смерть Гавестона – не более чем обычное хладнокровное убийство.

Так и не урегулировав пока конфликт, он сосредоточился на королевских обязанностях, включая дела за Ла-Маншем: их с Изабеллой пригласили в Амьен на церемонию посвящения в рыцари сыновей ее отца Филиппа IV – мероприятие, которое отнюдь не было простой формальностью, а великим торжеством, беспрецедентным по масштабам и великолепию. Началось празднование с того, что Эдуарда и Изабеллу, въехавших в Париж накануне Пятидесятницы, «с восторгом встретил весь вышедший им навстречу город»¹⁷.

Для их брака поездка оказалась благотворной. Вдали от тупика, в котором застряли переговоры с графами, и без стоявшего между супругами Гавестона отношения Эдуарда и Изабеллы заметно потеплели. Казалось, супруги настолько увлеклись друг другом, что позабыли о королевских обязанностях. Прошел слух, будто Эдуард даже однажды опоздал на встречу с французским королем, задержавшись в постели с Изабеллой. Но конец поездки омрачила беда. В июле в покоях Эдуарда вспыхнул пожар, и пламя мгновенно охватило мягкую обстановку. Бо́льшая часть их вещей успела сгореть, и супруги в полунагом виде бросились во двор. Эдуард, по слухам, буквально вытащил Изабеллу из огня, но пламя оказалось столь яростным, что она все равно успела получить серьезные ожоги. Раны на ее руках заживали несколько месяцев. Одо, аптекарь королевы, лечил ее кардамоном, фиалкой, мелегетским перцем, тамариндом и розовой водой¹⁸.

По возвращении домой настало время решить вопрос о смерти Гавестона, и 15 октября – после долгих месяцев вражды и разногласий – король и графы наконец помирились. На заседании парламента его участники согласовали договоренности и на следующий день объявили о помиловании, освобождающем Ланкастера «вместе с его сторонниками, последователями и сообщниками» от ответственности за преступления против короля, к которым Эдуард относил не только убийство Гавестона, но также вторжения в города или замки, либо их осаду, а также действия с оружием в руках»¹⁹. При этом Гавестон не был официально провозглашен изменником – то есть мир заключили на условиях короля.

«Графы приблизились к государю и приветствовали его, преклонив, как подобает, колени. Он принял их благосклонно, поднял каждого, одного за другим, и облобызал, полностью освободив от всех обвинений»²⁰. Вопрос был улажен, и Эдуард утихомирил свое негодование – особенно по отношению к кузену Ланкастеру. Настала пора заняться насущнейшей угрозой для королевства – шотландцами.