Коронация всегда была самым священным и значимым рубежом в жизни любого английского монарха. Не просто религиозный обряд, насыщенный символами и сакральными ритуалами, но и важнейший политический акт: новый государь заявлял королевству, кто он и каким образом намерен править. На церемонию стекались жители Лондона и соседних графств, лорды и леди королевства, богатейшие купцы, графы, бароны, епископы и архиепископы, вся элита страны.

Подготовка к торжеству в Вестминстере не обошлась без проблем. Вложив львиную долю казны в войну с Шотландией, Эдуард I оставил сыну дворец в весьма плачевном состоянии. Расположенный всего в паре шагов от Вестминстерского аббатства, дворцовый комплекс являл собой сеть башен, хозяйственных построек и дворов, окруженных стеной и рекой. С XI века он служил главной резиденцией монархов, соперничая с аббатством в великолепии. Здесь проводились официальные церемонии, заседания парламента. Однако в 1298 году пожар уничтожил немалую часть Вестминстера, пощадив лишь Главный зал и королевские покои.

Когда Эдуард I отправился на север, забросив все дела ради шотландской войны, он оставил дворец на произвол стихии. Ветер гулял среди голых стен, оконные стекла трескались, выпадали, все гнило, по лабиринту залов и покоев распространялся смрад¹. Такой дворец – особенно в день коронации – был недостоин короля, а тем более – его новой королевы. Уже через месяц после смерти отца Эдуард II вплотную занялся восстановлением Вестминстера, он лично отдавал распоряжения мастерам. Руководителем работ назначили Ричарда Уитэмского, который отвечал за реставрацию и управлял армией рабочих – они тесали и укладывали камень и мрамор, обрабатывали древесину, ковали железо, красили стены, вставляли стекла. Семь тысяч плиток доставили из Ист-Смитфилда, для приготовления раствора семь барж песка пришли по Темзе². Рабочих – причем квалифицированных – было столько, что требовалось трубить в рог, дабы созвать их всех на работу утром, а вечером – распустить по домам³.

По мере приближения февральской коронации росли опасения, что реставраторы не управятся в срок. Ради продления рабочего дня во дворец доставили сотни свечей, и мастера продолжали трудиться при их дрожащем свете. Тем не менее стало ясно: к февралю дворец завершить не удастся. Очевидно, требовалось некое временное сооружение – колоссальное помещение, готовое принять толпы народа. Его начали возводить вдоль речной стены дворца – почти пятьсот футов в длину – из сплавляемых в Лондон дубов⁴. В Вестминстер-Холле столы для гостей коронации установили в каждом свободном уголке. Смонтировали сорок печей, проложили свинцовые трубы для фонтана, «день и ночь источающего красное и белое вино». В самом Вестминстерском аббатстве возвели помост такой высоты, что «вооруженные всадники могли проехать под ним, не пригибаясь». Там стояли два трона – для короля и его супруги Изабеллы Французской⁵.

Имидж – превыше всего, и это прекрасно понимал Эдуард I. Хоть он и не дожил до коронации сына, но все же стремился отразить свое наследие в символике церемоний. Во время первого шотландского похода он захватил Скунский камень, главный символ местной монархии, известный также как камень Судьбы. На нем восседали шотландские короли в момент коронации. По легенде, этот камень принадлежал библейскому Иакову, который использовал его как подголовник. Со временем реликвия оказалась у шотландцев и стала важной частью их мифологии и фольклора. В 1296 году, оставив Шотландию, охваченную пожарами, Эдуард приказал доставить камень Судьбы в Вестминстер и изготовить новый трон, достаточно широкий, чтобы камень помещался под сиденьем. Дубовое кресло с позолоченными подлокотниками в виде леопардов расписали птицами и листвой, а на спинке изобразили короля, попирающего льва. Трон поставят «в Вестминстерском аббатстве рядом с гробницей святого Эдуарда». Таким образом камень Судьбы оказался помещен в сакральное пространство английской короны⁶. В описи, составленной незадолго до смерти Эдуарда, этот трон упоминался – «заказанный королем, дабы монархи Англии и Шотландии восседали на нем в день своей коронации в память вечную»⁷. Смысл был ясен: Эдуард II – первый король, коронованный в Англии, сидя при этом на шотландском камне Судьбы – символически станет первым королем Англии и Шотландии.

Вся эта строительная спешка в Вестминстере обернулась недоделками. В день коронации дворец был переполнен до предела, а леса еще не успели снять. Людей собралось столько, что Эдуарду и Изабелле пришлось покинуть дворец через задний выход – протиснуться сквозь толпу не представлялось возможным. От Вестминстера они шли по шерстяному ковру, усыпанному живыми цветами, под вышитым балдахином, который несли лорды Пяти портов – Сэндвича, Дувра, Хита, Нью-Ромни и Гастингса. Ключевое место в церемонии занимали знатные вельможи, они несли коронационные регалии, наглядное подтверждение их собственной родовитости, а также иерархии власти, на пике которой по-прежнему восседал король. Тридцатилетний Хамфри де Богун, четвертый граф Херефорд, представитель одного из самых почитаемых родов Валлийской марки[12] и ветеран шотландской войны, нес королевский скипетр. Куртану, Меч милосердия[13], доверили кузену короля Томасу, графу Ланкастеру. Коронационные одежды были в руках Хью Диспенсера Младшего (сына Хью Диспенсера Старшего, верного дипломата на службе Эдуарда I) и Роджера Мортимера, барона Вигмора, лорда, весьма влиятельного по обе стороны границы. Эти роли считались почетными, но все же меркли на фоне главной фигуры – Пирса Гавестона. Ведь именно ему поручили нести священную корону святого Эдуарда – ту самую, что возложат на чело короля и которая, по преданию, принадлежала Эдуарду Исповеднику. Летописец из собора Святого Павла язвительно замечал, что Гавестон был одет словно «бог Марс»⁸ – весь в пурпуре и жемчугах. Но куда большую тревогу вызвали гобелены над тронами королевской четы. На них красовались гербы Эдуарда II, а рядом – вместо герба новой королевы – располагалась геральдика Пирса Гавестона, что выглядело вызывающе неуместным.

Создавалось ощущение, что речь идет о совместной коронации Эдуарда II и Гавестона. Как бы то ни было, значимость фаворита демонстративно и официально подчеркивал сам король, невзирая на всю сакральность ритуала коронации. Это означало, что Гавестон неприкосновенен, защищен королевской благосклонностью и особым статусом. Как результат – «всеобщее негодование и ненависть, ибо он посягнул на привилегии, которые по праву принадлежали исключительно знати»⁹. Одного из гостей на церемонии, родственника Изабеллы – возможно, речь идет о ее брате, – гобелены настолько оскорбили, что он угрожал убить Гавестона прямо на месте[14]¹⁰.

Несмотря на гул недовольства и общее замешательство из-за участия Гавестона, коронация ознаменовала начало новой эпохи, наметила серьезные сдвиги в устоявшемся порядке. Эдуард II принес присягу на французском языке, дабы она была понятнее собравшимся, тогда как прежде ее произносили на латыни. Более того, он изменил сам текст клятвы, пообещав соблюдать «законы и надлежащие обычаи, которые утвердит народ королевства»¹¹. Эти слова недвусмысленно отсылали к Великой хартии вольностей, скрепленной печатью короля Иоанна в 1215 году. Ее основополагающий принцип заключался в том, что власть монарха не является абсолютной – короли и королевы подчиняются закону наравне с остальными. Она переиздавалась последующими монархами, включая Эдуарда I, подписавшего свою версию в 1297 году. Его сын стремился показать себя королем, правящим в интересах народа, сделав церемонию менее элитарной и повысив значение хартии как опоры справедливого правления, противовеса тирании. Его присяга была выдержана в том же духе, она обещала политическое согласие и монархическую власть, развивающуюся вместе с королевством, а не вопреки ему. На церемонии он посулил политическую гармонию, однако политика уже была разобщена, и вскоре стало ясно: принятые Эдуардом решения не столько отражают долг перед короной и страной, сколько служат его отношениям с Пирсом Гавестоном.

Из-за неудачных решений Эдуарда королевство вскоре затрещало по швам. Уже спустя несколько недель после коронации стабильность державы оказалась под угрозой – начался раздор среди влиятельной знати. А ведь на их поддержке и держалась его власть, именно они управляли землями и народом. Конфликты в этих кругах могли разрушить вековые связи, расколоть семьи и подвергнуть опасности границы и береговые линии. Немалой частью разногласия вращались вокруг фигуры Гавестона. Как отмечали современники, «почти все графы и бароны Англии восстали против Пирса Гавестона и связали себя клятвой не опускать руки, пока тот не покинет страну и не откажется от титула графа Корнуолла»¹². Главная претензия состояла в том, что Гавестон – постоянно подле короля. Согласно средневековой иерархии, король – на вершине, а следом – аристократия по рангам. Любой, нарушавший этот порядок, считался угрозой – ведь возникала неясность в вопросе о том, кто именно принимает решения – сам король или особо приближенный к нему соратник?

Несмотря на давление баронов на Эдуарда, требовавших восстановить привычную структуру власти при дворе, вскоре стало понятно, что король не собирается сдаваться без борьбы. Уже в марте 1308 года он начал приготовления к войне, не жалея времени и средств, которые тратились на укрепление королевских замков по всей стране, а Гавестона назначил комендантом некоторых важнейших крепостей, и вместе с ним – одного из немногих хранивших ему верность лордов, Хью Диспенсера («Диспенсера Старшего»). Старый граф, конечно, проявил стойкость в смутное время восхождения Эдуарда на престол, но его мотивы вызывали сомнения: поговаривали, будто он заботится лишь о собственном кошельке¹³.

Король усилил оборонительные сооружения Тауэра, но все же решил укрыться в Виндзорском замке. В апреле к нему присоединился и Гавестон, успевший собрать собственные отряды. Первым делом Эдуард занялся укреплением «домов, башни, стен и мостов замка», а также оград, готовясь к осаде¹⁴. Все города и веси, затаив дыхание, ожидали начала неминуемого мятежа. Собравшись в замке Понтефракт, разгневанные лорды сформулировали свои претензии к Эдуарду по поводу Гавестона. Они составили официальное воззвание, дабы представить его королю на заседании парламента, намеченному на конец месяца. Великая хартия вольностей уже создала юридический прецедент: после ее принятия короли более не могли творить все, что им заблагорассудится, и бароны надеялись, что их петиция сможет мирно решить проблему фаворитизма.

На апрельское парламентское заседание в Вестминстерском аббатстве, посвященное «положению короля и состоянию дел в его королевстве», прибыли десять графов, сорок семь баронов, тридцать шесть королевских судей и прочих чиновников¹⁵. К ним присоединились архиепископ Йоркский, пятнадцать епископов, двенадцать аббатов и два приора. Обстановка была накалена. Графы – включая Ланкастера, Глостера, Линкольна, Уорика, Суррея, Херефорда, Арундела, Пембрука и Оксфорда – въезжали в Вестминстер со своими вооруженными отрядами, поскольку опасались враждебных действий других участников. Они, однако, утверждали, что прибыли во всеоружии исключительно для самозащиты – на случай если король попытается их арестовать. Все обошлось без обнажения мечей. Тем не менее Эдуард предпочел воздержаться от личного присутствия и все это время бродил по залам Вестминстерского дворца в ожидании донесений¹⁶.

Участникам заседания представили документ из Понтефракта. В трех статьях утверждалось, что для осуждения Пирса Гавестона у графов имелись все юридические основания: тот превысил свои полномочия и посягнул на власть Короны, посеяв раздор между королем и подданными. Сами же они действуют в защиту Короны и имеют полное право требовать изгнания «человека, грабящего народ, изменника сюзерену и королевству». Далее речь шла о том, что «подданные считают его персоной, уже осужденной и отвергнутой, и умоляют короля – который в силу своей коронационной клятвы обязан соблюдать одобренные ими законы – принять и исполнить волю своего народа»¹⁷. Роберт Уинчелси, архиепископ Кентерберийский, заявил, что Гавестона отлучат от церкви, если тот не прекратит оказывать влияние на короля, и Эдуарду истолковал угрозу однозначно: если Пирс Гавестон не будет изгнан, все сочтут, что король нарушил клятву, данную при коронации.

Эдуард получил документ еще в стенах замка, но, как и следовало ожидать, отверг требования заявителей. Он наотрез отказался изгонять человека, которого не просто любил, но считал «названным братом»¹⁸. Однако давление усиливалось – причем английские бароны теперь стали не единственным его источником.

Филипп IV, тесть Эдуарда, возмущенный поведением Гавестона на коронации, предупредил зятя, что если фаворита не заставят «покинуть страну», то он станет считать личным «смертельным врагом» любого, кто выступает в поддержку графа¹⁹. Хоть французский король и заслужил за свою стать прозвище «Красивый», милостивым он отнюдь не был. В 1314 году, например, Филипп приказал содрать живьем кожу с двух французских дворян-рыцарей за любовные интрижки с его невестками. Получи он шанс, Гавестона, унизившего Изабеллу на коронации, ждала бы, вероятно, похожая участь.

Загнанный в угол Эдуард II решил уступить и отправил «брата» в изгнание. В июне 1308 года Гавестон отплыл в Ирландию, сопровождаемый немалым штатом прислуги, способной обеспечить привычный комфорт²⁰. Он жил почти как монарх, но все же ощущал себя в плену на чужбине, и Эдуард предпринял попытку его вернуть.

В марте 1309 года ледяной ветер наполнял паруса английского корабля, переправлявшего через Ла-Манш королевскую делегацию с важной миссией. Конечной точкой маршрута был Авиньон, прованский анклав, который с 1309 года стал резиденцией католической церкви – новый папа Климент V отказался переезжать в Рим и перенес Святой престол в Прованс. Делегатам предстояло от имени Эдуарда уговорить папу отменить изгнание Пирса Гавестона. Король к тому времени уже успел провести переговоры с высшей европейской знатью, но было ясно, что вернуть друга не получится без одобрения тестя. Так что по пути к папе в Авиньон послы должны были посетить французского короля, дабы заручиться его благосклонностью.

После изгнания Гавестона Эдуард попытался восстановить отношения с богатейшими домами. Щедрый по своей натуре, он осыпал их дарами и почестями, принимал к рассмотрению предложения о реформах²¹. Но недоверие лишь росло. Лорды, добившиеся изгнания Гавестона, понимали: рано или поздно Эдуард все равно попытается его вернуть.

В начале апреля 1309 года они собрались на турнире в Данстейбле. Главной темой обсуждения стало предстоящее заседание парламента, куда король, вероятно, обратится с запросом о возвращении фаворита. Однако высшая английская знать ни при каких условиях идти на это не хотела – даже если Эдуард согласится выполнить часть их требований.

Но вскоре у Эдуарда появился повод для надежды – вести из Авиньона. Климент V отнесся к его положению с сочувствием и издал буллу, аннулировавшую угрозу отлучения от церкви для Гавестона на том основании, что архиепископ Кентерберийский, выдвигая обвинения против неугодного графа, нарушил ряд церковных процедур. Влияние папы было не меньшим, чем власть короля, а порой и превосходило его – с поддержкой Климента V баланс сил в Англии резко сместился в пользу Эдуарда, и однажды летним днем высшее духовенство страны собралось, чтобы услышать зачитанную вслух буллу. Многие остались недовольны, но им пришлось принять волю понтифика. Ликующий Эдуард отправился в Честер, где встретил прибывшего из Ирландии Гавестона, – «радостно… чествуя его как брата».

Наслаждаясь недолгим периодом затишья, граф повсюду ездил вместе с королем, «ведя с ним беседы и вволю восполняя отсутствие столь желанной эмоциональной близости»²². Однако знать за время ссылки Гавестона отнюдь не стала менее спесивой и самоуверенной. Тем более тот – как отмечал летописец – и сам придумывал язвительные и весьма оскорбительные прозвища для аристократов. Глостер в его устах сделался «сыном шлюхи», Уорик – «арденским черным псом», шестидесятилетний граф Линкольн – «толстобрюхим», а Ланкастер – «мужланом», то есть, в сущности, «простолюдином». Насмехался Гавестон не только над графами. Даже собственного камердинера Ричарда он в расчетных книгах называл «Бледной немочью», вероятно, из-за нездорового цвета лица[15]²³. Все это лишь отягощало и без того внушительный перечень претензий. В итоге Ланкастер, Уорик, Арундел, Линкольн и Оксфорд отвергли просьбу Эдуарда о встрече в Йорке. Они не посчитали возможным пребывать в одной комнате с фаворитом короля.

Как и не бывало ни краткой ссылки Гавестона, ни последовавших событий. Король, его фаворит и английские аристократы вновь оказались в том же неразрешенном, тягостном противостоянии, что и в день коронации. Это приведет к кровавому столкновению, определит тона красок, которыми будут рисоваться последующие годы правления Эдуарда, – мрачные тона отмщения.