Начало четырнадцатого столетия омрачилось ожесточенным конфликтом между Англией и Шотландией. Граница, разделявшая их, стала зоной, вычерненной огнем. Война началась в 1296 году, когда Эдуард I вторгся в Шотландию, желая утвердить там английскую королевскую власть. Прежде они традиционно сосуществовали в мире – открытая граница, общие интересы. Но ближе к концу XIII века в Шотландии возник вакуум власти.

Беды начались с одного ненастного вечера 1286 года, когда лояльный английской короне шотландский король Александр III выехал верхом из Эдинбургского замка. Посреди бури он упал с коня и свернул себе шею, скатившись по склону глубокого оврага. Шотландия осталась без короля. Эдуарда пригласили арбитром в возникшей тяжбе о престолонаследии. Фактически его попросили определить, кто из претендентов станет следующим шотландским монархом. Эдуард свою задачу выполнил. Трон Шотландии занял Джон (Иоанн) Баллиоль – он показал себя бесхребетным правителем, позволившим Эдуарду дергать за ниточки власти. Вскоре Иоанну надоело быть вассалом английского правителя, и в 1295 году он дал Эдуарду решительный отпор – заключил союз с Францией, издавна враждовавшей с англичанами. Известный свирепым нравом Эдуард впал в ярость, но также и усмотрел здесь повод усилить власть над Баллиолем. В 1296 году его войско вошло в Шотландию, и он тут же заявил, что силой установил свое правление над страной и ее народом.

Эдуарду уже доводилось выступать в роли успешного завоевателя. В Уэльсе он подавил бунты мятежных аристократов и укрепил его, окружив кольцом грозных гарнизонов. До тех пор страной управляли принцы Уэльские, хоть они и считались вассалами английской короны, но после завоевания Уэльса власть полностью перешла в руки Эдуарда, который теперь получил возможность назначить принцем Уэльским своего сына и тезку. В XIII веке была колонизирована и бо́льшая часть Ирландии – Эдуард, тогда еще принц, получил ее как часть своего надела. Если он установит в Шотландии власть по примеру Уэльса – возможно, даже обеспечив сыну право на шотландское престолонаследие через брачный союз, – в Вестминстере его коронуют уже как главного правителя, чья власть простирается по всей территории Британских островов. Однако Шотландия не сдалась, невзирая на то, что Эдуард взял власть, захватывая ее города один за другим, начиная с Берика.

Важный оборонный пункт на самой английско-шотландской границе – замок Берик – с зубчатыми стенами, идущими вверх по склону крутого холма, нависал прямо над рекой Туид, чьи воды бурлили у его подножья. Этот гарнизон и порт, город и королевский замок был виден на многие мили. Порой его называли «Иерусалим», поскольку он подвергался осаде чуть ли не с той же регулярностью, что и город на Святой земле: и англичане, и шотландцы желали обладать самой мощной на севере крепостью. Эдуард захватил Берик всего через несколько месяцев после начала первой войны за независимость Шотландии – суровая битва унесла жизни всех стойких защитников. К началу XIV века Эдуард превратил его в тюрьму, где томились наиболее важные шотландские узники, включая женщин.

К самым высоким башням привесили клетку, открытую суровым стихиям, «надежно сколоченную… из прочных деревянных решеток и настила, скрепленных железом». В ней – в наказание за измену – держали Изабеллу, графиню Каррик и Бьюкен. Согласно указу Эдуарда, «поскольку меч она не поднимала, то и смерть примет не от меча… но она, однако же, провела преступную коронацию» и потому подлежит заточению «в небольшой, крепко сбитой клетке из камня и железа в виде короны, и пусть же подвесят ее в Берике под открытым небом, дабы являла она собой – и в жизни, и после смерти – поучительное зрелище для всех, кто ее видит, и олицетворяла вечный позор»¹.

Преступление графини состояло в том, что в 1306 году она возложила корону на голову Роберта Брюса, представителя одной из самых могущественных шотландских семей, владевшей землями по обе стороны границы. Прежде Брюс хранил верность Эдуарду, но после того, как Иоанна принудили отречься от престола, заточив в Тауэре, Шотландии потребовался новый монарх, способный возглавить сопротивление страны вторжению англичан. Притязание на шотландскую корону жило у Брюса в крови: его дед был в числе претендентов на трон, когда Эдуард вынес решение в пользу Баллиоля. Роберт дождался своего часа и в расположенном близ Перта Скунском замке, где коронуют всех шотландских монархов, был, по традиции, возведен на трон Изабеллой Бьюкен из клана Макдафф. Принадлежа к клану по праву рождения, она обладала для этого достаточным аристократическим статусом. Решительно водрузив корону на голову Брюса, Изабелла сделала его королем Шотландии, а себя – изменницей в глазах Эдуарда. Тот в ответ решил, что не остановится ни перед чем ради мести и наказания за предательство.

Роберт Брюс унаследовал страну, живущую под гнетом англичан, и его сопротивление грозному английскому королю – который тем временем набивал гарнизоны по всей Шотландии своими войсками – было изначально обречено. За ним повсюду охотились Эдуардовы шпионы и солдаты, но ему удавалось скрываться от преследователей. Отчаявшись разыскать Роберта, люди короля принялись за его родных и близких.

При кровавом налете на замок Килдрамми в 1306 году семью Брюса схватили. Его сестер, Мэри и Кристину, а также дочь Марджори отправили в Берик, где их держали в плену вместе с Изабеллой и супругой Брюса, королевой Елизаветой де Бург. Остальные обитатели замка, включая Нила, брата Роберта, погибли, а в самом замке вспыхнул пожар.

Изабелле и Мэри (которую перевезли в замок Роксбург, поместив там на всеобщее обозрение в такой же клетке) была уготована роль назидательного зрелища. То есть мужчин безжалостно перебили, бросив останки на съедение птицам, а женщин подвергли мучительному заточению. Другого брата Роберта, Томаса Брюса, доставили в Карлайл, одну из главных английских северных крепостей, где сначала «проволокли по земле, привязав к хвостам лошадей», потом «повесили и впоследствии обезглавили»². Под конец одного особо леденящего душу дня головами шести мятежников украсили трое ворот Карлайла. По словам йоркширского летописца Питера Лэнгтофта, английский король-воитель учинил в Шотландии «кровопролитие, какого глаза мои прежде не видывали»³. Вот что ожидало вас, случись вам выступить против Эдуарда I.

Изабелла так и оставалась заточенной в подвешенной над Бериком железной клетке «с сидящими тут же вместе с нею неусыпными охранниками, не имея ни малейшей возможности вызволиться», а Эдуард тем временем в конце лета 1306 года повел войско на север⁴. Король планировал примкнуть там к своим солдатам, которые, под предводительством его старшего сына принца Уэльского Эдварда, пленили семейство Брюса и теперь охотились в Шотландии за теми, кого сочли изменниками. Дабы сеять, по всей видимости, среди преследуемых страх, войско принца скакало под знаменем с драконом – с «королевским штандартом, который именовали “драконом”, шли они на смертоносный суд, на битву»⁵. Во главе шотландских воинов стояли знатные особы, обладатели земель и титулов по обе стороны границы, но Эдуард приказал своим солдатам «предавать смерти всех врагов и мятежников»⁶. Никакой снисходительности, невзирая на звания.

В отличие от своего знамени, символа ужаса и неотвратимой участи, сам шестидесятисемилетний монарх более не внушал прежнего страха. Некогда прозванный «Длинноногим», рослый, мускулистый, статный король стал стареть, недомогать, его одолевали усиливающиеся боли в суставах. Он накачивал себя гранатовым вином, розовой водой, травяными зельями, но ноги, обтянутые тугими кожаными чулками все равно отказывались ходить, и его порой перемещали на носилках⁷. Недуги Эдуарда делали продвижение на север тягостным, убийственно медленным процессом. В какой-то момент король со свитой вынуждены были сделать привал в монастыре Ланеркост, августинском здании, построенном большей частью из камней Адрианова вала[7]. Изводящие Эдварда боли не давали ему идти дальше, и привал продлился многие месяцы. Застекленные окна особым образом укрепили, дабы помешать ледяным ветрам мучить кости престарелого короля⁸.

К концу 1306 года мятеж подавили, хотя сам Роберт Брюс продолжал скрываться. Шотландским аристократам учинили настоящую бойню, их проволокли по улицам Ньюкасла – причем не сделав исключения ни для священников, ни для женщин, презрев и сан, и рыцарские нормы. Выживших лишили имущества и бросили в темницу – лишь бы утвердить агрессивную политику Эдуарда по усмирению Шотландии. Но король оставался непоколебим в своем главном намерении – прежде чем покинуть сей мир, поймать Брюса вместе с уцелевшими соратниками. Собравшись с силами, он выдвинулся из монастыря, провел совещание в Карлайле и в начале июля 1307 года продолжил поход на Шотландию. Его обоз плелся среди скалистых холмов Камберленда, то и дело оглашая окрестные долины лязгом стали. Это были поистине титанические усилия, но они не увенчались успехом: Эдуард так и не добрался до Шотландии. Перестав скрываться, Роберт Брюс начал собирать людей по всему белопесчаному побережью Шотландских островов, и Эдуард был вынужден свернуть с северной дороги, двинуться на запад – в древний, построенный при Адриане, город-форт Берг-бай-Сэндс. Этот шаг – увести армию с дороги на север – не имел никакого смысла, но Эдуард, вероятнее всего, предчувствовал скорую кончину.

Берг-бай-Сэндс был местом легендарным в прямом смысле слова. Тамошнюю римскую крепость Абаллаву называли «Авалоном», да и поэтесса XII века Мария Французская в своей поэме «Ланваль» намекнула, будто Авалон расположен именно в Камбрии⁹. Люди XIV века запросто могли думать, что Берг-бай-Сэндс и есть тот самый Авалон, где Артур, согласно преданиям, испустил последний вздох. А вовсе не Гластонбери, где Эдуард эксгумировал и перезахоронил останки, считавшиеся Артуровыми. Вполне возможно, что для него, примерявшего на себя роль Артура, это была своего рода подстраховка, и он сам выбрал, где ему провести последние часы жизни – в «Авалоне».

Утром 6 июля по шатру изможденного дизентерией, умирающего от старости Эдуарда колотил проливной дождь. В какой-то момент задыхающийся король пошевелился, и слуга счел возможным приподнять его на простынях, дабы тот сел и попробовал принять пищу. Но завершилось тем, что грозный «молот шотландцев» Эдуард I тут же и скончался у него на руках.

Описывая позднее одержимость Эдуарда покорением Шотландии, хронист Жан Фруассар[8] рассказал, как тот призвал своего сына принца Уэльского и заставил поклясться, что «сразу после его кончины он прикажет варить его тело в котле, пока плоть не отделится от костей, и велит предать плоть земле, а кости – сохранить. И всякий раз, когда шотландцы будут поднимать против него мятеж, он должен будет скликать и собирать своих воинов и возить с собой в поход отцовские кости»[9]¹⁰. Повествование Фруассара основано на традиции изображать Эдуарда королем, которого боялись. Но кости его никто никогда не варил. Фруассар просто привел пожелания короля, дабы дать представление о его репутации грозного монарха. Как и предшественники Эдуарда из династии Плантагенетов, он обрел последний приют в Вестминстерском аббатстве, мавзолее своих предков, чьим святым покровителем считается его основатель Эдуард Исповедник[10]. Отблеск наследия короля запечатлен в лаконичной надписи на плите его гробницы из пурбекского мрамора: «Эдуард Первый, молот шотландцев. Храни верность»¹¹.

Порядок наследования был ясен: корона и ответственность за королевство переходят к единственному оставшемуся в живых сыну принцу Уэльскому Эдварду Карнарвонскому, получившему имя в честь отца, но, по мнению современников, совершенно на него не похожему. Эдуард I мнил себя легендарным королем Артуром, объединившим бриттов, а Эдуард II поступал ровно наоборот.

Обаятельный и харизматичный Эдуард II представлял полную противоположность своему грозному отцу. Когда он взошел на трон, многие наверняка вздохнули с облегчением. По словам современника, это был «видный, статный мужчина»¹². Внешне – совершенный король, но ему не хватало некоторых важных качеств, необходимых для контроля над королевством – острого ума, политической силы и популярности. Увлечения его были незамысловатыми, а друзья – простецкими. Он любил охоту, рыбалку, греблю, физический труд, а государственные дела держал на втором плане. О нем говорили, что он всегда принесет кружку эля жаждущему, не чурался дружбы с рабочими, проявлял интерес к строительству¹³. Рассказывают, что однажды он едва не утонул «в компании простолюдинов», когда его лодка перевернулась на болотистых озерах Кембриджшира¹⁴.

Он был старшим сыном Эдуарда I и Элеоноры Кастильской, а в числе его полноправных родственников значились лишь старшие сестры Джоанна, Маргарита, Элеонора, Мария и Елизавета. После того как королева в 1290 году трагически погибла, его отец женился на французской принцессе Маргарите, сорока годами моложе его, и у них родилось двое сыновей, Томас и Эдмунд. Но эти мальчики были намного моложе юного Эдварда и не могли обеспечить того, чего ему всегда не хватало и к чему он стремился – братского общения. В последние годы правления отца принц начал завязывать тесные отношения с другими придворными, в первую очередь – с юным оруженосцем по имени Пирс Гавестон, которого определили в королевский дом, еще когда принц был мальчиком. «Красивый, проворный, сообразительный, с любознательным складом ума и неплохо обученный военному делу» – так описал Пирса один хронист. Сама судьба предназначала Гавестона Эдварду в друзья или даже в наставники, ведь тот привил ему интерес к вещам, которыми наслаждался отец, но которые самого принца никогда не увлекали: военной науке, рыцарским турнирам и празднествам¹⁵. Их отношения крепли, и Гавестон вскоре сделался любимым другом Эдварда. Однако вскоре он принялся нарушать границы дворянской иерархии.

В 1307 году – когда Эдуард I то ли еще планировал свой последний поход на Шотландию, то ли уже выдвинулся – принц обратился к королевскому казначею с просьбой передать его другу расположенное на севере Франции графство Понтьё. Обаятельный и убедительный Гавестон с легкостью манипулировал принцем, но не королем, грозным, закаленным в битвах воякой. Отношения Эдуарда с сыном никогда не отличались безмятежностью, но эта дерзкая просьба стала последней каплей. В одной из хроник описано, как старый король впал в ярость, узнав о намерении принца Уэльского передать землю в дар Гавестону – он схватил сына, выдрал у него клок волос и злобно прошипел: «Ты, ублюдок! Разбазариваешь земли, не сделав ничего, чтобы их получить!»¹⁶ Гавестону дали два месяца на сборы и отправили в изгнание, которое, вероятно, стало не меньшим наказанием для самого́ принца. Эдуард I явно рассматривал эти отношения как серьезную угрозу: умирающий король якобы заявил, что Гавестону ни при каких условиях не должно быть позволено вернуться и воссоединиться с принцем¹⁷. Однако вполне вероятно, что эта сцена на смертном одре – лишь выдумка в пользу позднейших версий о романе между юношами – дескать, принц Эдвард связал себя с Гавестоном, подняв того «превыше остальных смертных»¹⁸.

В средневековых источниках сведения о якобы гомосексуальных отношениях редко включают ясные доказательства того, что действующие лица сознательно себя так идентифицировали, да и самого термина тогда еще не существовало¹⁹. Люди из окружения Эдварда рассказывали, что он относился к Гавестону с «любовью» и «нежностью», а примерно на третий год пребывания того в доме принца его уже называли socius – «товарищем» или «спутником», но это не было редкостью для молодых мужчин тех лет, особенно военных²⁰. Позднее, опираясь на те свидетельства, их отношения стали изображать в романтическом ключе, однако прямых подтверждений нет. Природа связи между Пирсом Гавестоном и Эдуардом II остается интригующе неясной. Для современников это могло выглядеть «нетрадиционным», поскольку их близость не вписывалась в общепринятые рамки стандартной сексуальности. Другое толкование их привязанности состоит в том, что принц и Гавестон, возможно, ритуально побратались²¹.

Ритуальное братство широко практиковалось в военной и рыцарской культуре. Установленный обряд скреплял двух мужчин почти священными узами. Так двое воинов, не связанные кровным родством, становились «братьями». В этом акте сочетались утверждение мужской силы и одновременно – проявление человеческой привязанности. Такое братство выражало близость скорее гомосоциальную, а не гомосексуальную – то есть связь не плотскую, а товарищескую.

Первая приходящая на ум параллель – описанные в Ветхом Завете отношения между Давидом и Ионафаном, где Давид предстает грозным воином, которому Ионафан в знак привязанности дарит оружие и доспехи. В художественных миниатюрах XIV века Давид и Ионафан нередко изображались целующимися²². Авторы этих картинок, возможно, скорее стремились отразить практику средневекового ритуального братства – ведь в этом смысле люди мало отличались от сегодняшних: им нравилось видеть свое отражение в образах и повествованиях.

Товарищеская привязанность мужчин друг к другу фигурировала не только на страницах Священного Писания. Она появлялась и в рыцарских романах того времени – взять хотя бы Роланда и Оливье из французского эпоса «Песнь о Роланде», – и в античных текстах – например, в сюжете об Ахилле и Патрокле. Но наиболее известной, пожалуй, была история Ланселота и Галеота из артурианской прозы. Принц Эдвард наверняка вырос на преданиях об Артуре и его рыцарях – ведь ему предстояло сменить на троне отца, и от него ожидали, что он тоже станет фигурой, подобной легендарному королю. История Ланселота и Галеота перекликается с традицией ритуального братства своей воинской природой, но в ней также присутствует глубоко человеческое начало. Ланселот принимает дружбу Галеота, однако именно Галеот жертвует ради него своей властью, свободой, а в итоге – и самой жизнью. На его надгробии написано: «Здесь лежит Галеот, сын Прекрасной Гигантши, отдавший жизнь ради любви к Ланселоту»²³. После смерти Ланселота Владычица Озера повелела похоронить их рядом – в знак вечной верности. Подобные «братские захоронения» стали в ту эпоху хоть и не слишком заметной, но все же бытующей нормой среди воинов – она отражала глубокую близость, совершенно не обязательно сексуальную.

Истории о братских узах – и библейские, и литературные – несомненно были частью культурного воспитания и Эдварда, и Гавестона. Оба имели военный опыт – они вместе участвовали в шотландских походах. Известно, что в юности Эдвард буквально боготворил Гавестона. Для него самого их связь, вероятнее всего, основывалась на дружбе и братстве: в письменных источниках – от личных записей до официальных парламентских протоколов – он нередко называл Гавестона «братом». То же самое относилось и к Гавестону, хотя он явно осознавал блестящие перспективы, открываемые перед ним.

Ритуальное братство восхвалялось, но при этом и осуждалось, и в обществе бытовали опасения по поводу слишком тесной мужской дружбы. Однако реальной эта проблема становилась лишь тогда, когда подобные отношения превращались в политический фактор – как в случае с Гавестоном, чье могущество возросло именно благодаря близости с Эдуардом. Тогда-то их поведение и стали называть «чрезмерным». В самом конце правления Эдуарда на него обрушились обвинения в содомии – например, в обличительной тираде епископа Херефордского, которая, на самом деле, была лишь политическим оружием с целью обвинить короля в склонности к фаворитизму. Но главный источник позднейших слухов о гомосексуальной связи между Эдуардом и Гавестоном – это интерпретация их отношений в пьесе Кристофера Марло «Эдуард II», написанной много столетий спустя и внушавшей зрителю мысль, что мужчины были любовниками. На самом деле представляется уместным рассматривать их связь как ритуальное братство и принять ее во всей сложности.

Важность Гавестона для принца стала очевидной сразу после вступления на престол. Тело его отца еще не успело остыть, а новоиспеченный король уже вернул фаворита из изгнания. На севере Англии, где Эдуард II занимался вопросами перехода власти, пока останки отца бальзамировали и готовили к погребению, он даровал Гавестону титул и земли²⁴. Гавестон получил титул графа Корнуолла перед собранием лордов, среди которых присутствовали его будущие неприятели. Эдуарду, еще не освоившемуся в роли короля, пришлось воспользоваться печатью отца²⁵. Гавестон таким образом вознесся в высшие слои знати.

Его положение укрепилось еще сильнее, когда он той же осенью вступил в брак с Маргаритой де Клер, племянницей короля, дочерью знаменитого своими богатствами графа Глостера и Джоанны Акрской, сестры Эдуарда. Еще не прошла официальная коронация Эдуарда, а Пирс Гавестон уже стал фактически членом королевской семьи – равным по рангу кузену короля Томасу Ланкастеру. В хартии, дарующей Гавестону новый титул, пергамент украшали изящные изображения корнуоллских галок – черных птичек с оранжевыми клювами. Но главная особенность заключалась в том, что вверху документа между гербами Гавестона и его супруги располагался королевский герб – орел с распростертыми крыльями, нежно обнимающий гербы четы. Смысл предельно ясен: любимая семья короля.

Этот беспрецедентный взлет Гавестона побудил летописца из собора Святого Павла написать, что «в стране правят два короля: один по имени, другой по сути»²⁶. А по словам современника, автора Vita Edwardi Secundi («Жизнеописания Эдуарда Второго»), Гавестон и смотрелся почти как «второй король»²⁷.

Даже если у Эдуарда и были особые отношения с Гавестоном, он, один из самых завидных женихов Европы, все равно нуждался в официальном браке. Несмотря на постепенную отмену распоряжений своего отца относительно Гавестона, он все же уважал брачный договор, который Эдуард I с таким трудом заключил по ту сторону Ла-Манша. Долгие месяцы Эдуард I вел бесконечные переговоры, дабы найти своему сыну подходящую партию. Брак с Изабеллой Французской, старшей дочерью короля Франции Филиппа IV и королевы Иоанны Наваррской, имел первостепенное значение – связать две страны политически и династически, закрепить столь необходимый мир после долгих лет на грани войны – после борьбы за некогда принадлежавшие Англии владения в Аквитании – крупном, богатом регионе на юго-западе Франции, прежде принадлежавшем Элеоноре Аквитанской и, через нее, ее супругу Генриху II Плантагенету.

Аквитания оставалась английской территорией в вассальном подчинении французской короне, тогда как прочие английские земли во Франции, постепенно приобретенные Генрихом, были утрачены в пользу французов из-за роковых ошибок короля Иоанна. Навязчивая идея вернуть эти земли передавалась от одного Плантагенета к другому, и вместе с ней переходило бремя обязательств, тяжкое, как сама корона.

Изабелле уже исполнилось двенадцать – возраст, который тогда считался подходящим для замужества, – и воинственно настроенный Филипп IV, уже почти готовый к заключению брачного соглашения, предложил вернуть Эдуарду II Гасконь – но при одном условии – английский король будет регулярно являться в Париж и публично приносить Филиппу оммаж[11]. Признание вассальной зависимости от французского монарха виделось унизительным. Сам же Филипп считал свое предложение щедрым, он был уверен, что королю Англии следует принять его без колебаний. Пространства для маневра у Эдуарда почти не оставалось, и в конце января 1308 года он отправился во Францию, в Булонь, где и состоялась церемония. Месяц спустя, уже в Дувре, супруги были коронованы.

Перед отплытием во Францию, где ему предстояло познакомиться с Изабеллой и вступить с ней в брак, Эдуард провел Рождество в Кенте наедине с Гавестоном и возвел того в сан custos regni – «хранителя королевства на время отсутствия короля»²⁸. То есть Гавестон становился временным правителем Англии. «Дело поистине изумительное, – писал автор Vita. – Недавний изгнанник, отверженный Англией, ныне сделан ее правителем и хранителем»²⁹. Когда в начале февраля Эдуард и Изабелла сошли на берег в Дувре, атмосфера была пропитана напряженностью.

Главной головной болью едва ли не всех Плантагенетов была знать – лорды, которые порой своим могуществом не уступали королю и которые столетиями владели обширными угодьями – причем не только в Англии, но также в Ирландии, Уэльсе и даже в Шотландии и на севере Франции. Их вассалы, люди, жившие на этих землях и платившие ренту, в годы войны становились солдатами, а в мирное время возделывали поля, поддерживая хозяйство и наполняя господский стол. Без знати государство не могло бы существовать – ведь для стабильного управления требовалась ее лояльность – ну или хотя бы страх перед королем. А если король вдруг одарил своей привязанностью, милостью и щедростью одного-единственного человека – тем более простолюдина – это, пожалуй, было самым верным способом разгневать и оттолкнуть от себя могущественных персон. Ведь подобная ситуация подрывала устоявшуюся иерархию власти. После молниеносного возвышения Пирса Гавестона многие вельможи уже и без того насторожились. Но мало того: когда Эдуард вновь с ним сошелся, то, как говорили, он обнял друга прямо перед собранием багроволицых лордов, не скрывая привязанности. Однако самым тяжким оскорблением это стало даже не для них, а для потрясенной новоиспеченной королевы.

Коронация близилась, а в отношении короля и его фаворита нарастал глухой ропот недовольства. Над Вестминстером сгущались тучи, неся с собой знамение – правление Эдуарда II обещало быть грозным и бурным.