Уголовный суд королевства Магриб оказался на удивление камерным мероприятием. В небольшом, на своей манер даже уютном зале находилось всего-то пара десятков разумных, большая часть из которых — разного рода служащие, делопроизводители и охрана. Я тихо скользнула на свободный стул рядом с Долгоруковым.

— Тебя только за смертью посылать, — буркнул светлейший князь, впрочем, скорее мрачно, чем сердито. Думаю, он не сильно расстроился бы, если бы я вообще не пришла. Выглядел он сегодня представительным и совершенно трезвым.

Подсудимый сидел за решеткой, наручников с него не сняли. Он действительно был слегка похож лицом на брата — только моложе, более худой и совсем не такой импозантный. За происходящим он не следил, даже не смотрел на выступающих. У него было лицо человека, который давно осознал и принял свою судьбу.

Впрочем, процесс не вызывал особого интереса не только у обвиняемого, но и у всех остальных. Тщедушный человечек в фомитской джеллабе, который, как я не сразу поняла, был представителем государственного обвинения, быстро и монотонно зачитывал какой-то текст на устаревшем галльском, густо пересыпанном малопонятными мне юридическими терминами. Тучный пожилой судья в четырехугольной шапочке на арагонский манер рассеянно кивал, рисуя что-то на лежащих перед ним листах — возможно, сочинял любовную записку грудастой секретарше. Это напоминало богослужение в храме, где все, от священника до последнего нищего на паперти, давным-давно утратили веру.

— Что происходит? — шепотом спросила я Долгорукова.

— Все идет по плану, — негромко ответил он. — Идентификацию по эфирному отпечатку провели при мне. Это действительно тот самый человек, который вломился в институт и украл артефакт. Я уже отослал артефакт назад, мне подтвердили его подлинность. Сейчас суд огласит обвинительный приговор и передаст преступника российским властям — то есть мне.

— Ты вывезешь его в Россию?

— Вот еще. — Долгоруков небрежно повел плечом. — В России, знаешь ли, его немедленно должны будут казнить уже за сам факт того, что он маг крови, а это породит новый виток бюрократической волокиты, на этот раз отечественного разлива. К чему обременять налогоплательщиков бессмысленными процессуальными действиями? Я приведу приговор в исполнение здесь.

— Что, прямо в зале суда⁈

— Ну нет, конечно. У них тут должны быть оборудованные помещения.

— Ты понимаешь, что этого человека казнят не за то, что он сделал на самом деле? То есть за это тоже — но главная его вина не в краже. Это он провел три ритуала магии крови, и Хаким прекрасно об этом знал с самого начала! Ты это понимаешь?

— Понимаю, — рассеянно ответил Долгоруков. — Но подумай сама: тебе-то что за печаль? Я занимаюсь преступлениями, совершенными на территории Государства Российского и направленными против него. Выполнение работы криминальной полиции всего мира в сферу моей ответственности не входит.

— Да, но они же перевалили вину за эти ритуалы на гоблинов! Будут погромы, пострадают непричастные, могут даже погибнуть!

— Разумные на Тверди гибнут каждый день, — пожал плечами Долгоруков. — Более того, каждую минуту. Вот сейчас, пока здесь идет эта тошнотворная процедура, сколько народу погибло? С чего это должно меня волновать?

— С того, что тебя и Государство в твоем лице используют в местных разборках! Это же плевок в лицо — ты оставишь это просто так?

— Ой, да прекрати! — Долгоруков недовольно поморщился. — Все всегда используют всех в своих интересах. Что ж теперь, священную войну объявлять по каждому случаю? Ну все, наконец-то приговор. Дьявольщина, придется вставать. Хотя эта пародия на суд ни малейшего уважения не заслуживает.

По команде секретаря поднялись все, даже обвиняемый — хотя вот уж кому, казалось бы, терять было нечего. Приговор был составлен явно заранее, на том же устаревшем галльском, так что понимала я с пятого на десятое. Но смысл сводился к тому, что Фарук ибн Аббас совершил на территории России незаконное проникновение в закрытое государственное учреждение, нанес увечья нескольким сотрудникам института и похитил артефакт, известный как Клеймо Палача, являющийся собственностью Государства Российского и представляющий историческую ценность. О магии крови и ритуалах, проведенных в Касабланке, в приговоре не было ни слова. Способ совершения казни тоже указан не был — просто уточнялось, что преступник передается полномочным представителям российских властей.

Долгоруков о чем-то коротко переговорил с начальником охраны, и тот пригласил всех проследовать за ним. Конвоиры вывели заключенного из зала. Когда он проходил мимо, я поежилась, уловив мощнейшее негатор-поле: хотя нас разделяла пара десятков шагов, даже мне, давно привыкшей к негатор-кольцам, стало не по себе — словно кто-то прошел по моей могиле. Да уж, не хотелось бы оказаться внутри поля, под воздействием такого негатора…

Мы сформировали процессию и двинулись по коридорам. Хаким ибн Аббас шел рядом с судьей, Долгоруков шагал позади всех. Я подумала, что меня лично на самом деле никто туда не звал, и я могу спокойно развернуться, уйти, забрать из камеры хранения свой телефон, взять Ахада и вернуться во «Врата моря». У меня останется еще час, чтобы выпить чая перед испытанием. А там я уже погружусь в свои студенческие заботы и быстро забуду всю эту неприятную историю. Вроде как обязательства присутствовать при казни у меня не было, я вообще не находилась здесь в каком-то официальном статусе.

И все-таки я поплелась следом за Долгоруковым.

Я вообще не просила, чтобы меня вовлекали в эту мутную историю, где карающая мощь Государства Российского использована для того, чтобы спрятать в ее тени мутные дела местных сангвиомагов. Но Долгоруков скоро уедет, и представителем Государства — пусть и неофициальным — останусь я. Надо, пожалуй, знать, как тут что. Ну и бросить Льва сейчас выглядело бы в некотором роде малодушием — еще дало бы повод кому-нибудь однажды сказать: «От присутствия на казни она отказалась… ну, вы знаете, эти женщины так слабы и чувствительны».

Процессия миновала богато отделанные коридоры с высокими двустворчатыми дверями и свернула в проход самого служебного вида. Здесь уже не было ни ковров, ни деревянных панелей — только скучные казенные стены, покрашенные до высоты человеческого роста в цвет разваренного горохового пюре. Потом мы спустились по обшарпанной бетонной лестнице на несколько пролетов и оказались в подвале. Там нас встретили служащие довольно затрапезного вида — несколько человек в спецовках и один в нечистом белом халате. В их сопровождении мы углубились в коридор, напоминающий кишку, и наконец один из мужчин открыл тяжелую металлическую дверь, противно скрипнувшую. За ней было обширное, но низкое подвальное помещение. Никаких старинных сводов — все очень уныло, современно, затрапезно. Досадно, должно быть, умирать в таком убогом закутке.

Во взгляде Долгорукова не читалось ни малейшего энтузиазма.

— Нужна моя помощь? — спросила я, отчаянно надеясь на отрицательный ответ.

— Да чем ты тут можешь помочь? — устало махнул рукой князь. — Но спасибо, что предложила. Вот вроде служба у меня — не бей лежачего, а как доходит до таких моментов — хоть подавай в отставку.

Потом он по-хозяйски обратился к собравшимся, велев им отступить за спину, что все довольно охотно сделали. Обвиняемый остался один в дальнем конце подвала.

— Отключить негатор, — приказал Долгоруков.

Подавляющее магию поле немедленно исчезло. Я рефлекторно подобралась: руки возле пистолетов, эфирные импульсы на кончиках пальцев, тело готово к движению. Однако приговоренный не попытался защитить себя ни телесно, ни магией — даже не выставил барьер между собой и палачом, хотя наверняка мог.

— Желаете что-то сказать напоследок? — спросил его Долгоруков.

«Ну давай, облегчи душу, признайся в трех ритуальных убийствах, укажи настоящего виновного», — мысленно обратилась я к приговоренному, хотя уже понимала, что ничего подобного он не сделает. Так и произошло.

Игнорируя всех, Фарук ибн Аббас нашел глазами своего брата, стоявшего у дальней стены.

— Ты обещал, Хаким, — сказал он. — Позаботься о моем сыне. Ты обещал.

— Я поклялся кровью моих детей, — негромко, но твердо ответил Хаким. — Я стану оберегать племянника как собственного сына, открою перед ним все дороги в жизни, какие только в моих силах, и ни один волос не упадет с его головы.

Я поняла, что приговоренный больше ничего никому не скажет. И тогда Лев Долгоруков скучным казенным голосом, без всякого пафоса изрек формулу:

— Слово и дело государево.

Эта фраза не была заклинанием, но работала пострашнее любой магии — она превращала банальный акт насилия в служение высшим интересам Государства.

Долгоруков свел ладони. Между ними, в узком зазоре, родилась ослепительно-белая точка. Она быстро разрослась в шар, который становился все ярче, все плотнее, словно князь держал в руках маленькое солнце. Из ладоней вырвался поток чистейшего, невероятно концентрированного света. Он ударил преступника в середину груди, и в ту же секунду тело Фарука ибн Аббаса вспыхнуло — не загорелось, а засияло изнутри, словно стало на миг витражом, за которым полыхает неведомый огонь. Приговоренный рухнул на пол, не издав ни звука.

Когда все закончилось, мне показалось, что в подвале стало сумрачно, почти темно, хотя лампы под потолком горели по-прежнему. Тот из местных служащих, что носил белый халат, подошел к телу, приложил руку к шее, проверяя отсутствие пульса, потом попищал каким-то приборчиком и сообщил то, что и так не вызывало никаких сомнений:

— Он мертв.

— Как вы желаете распорядиться телом? — спросил один из служащих.

— Трупы Государству без надобности, — буркнул Долгоруков. — Можете передать для погребения родственникам. А если они откажутся — похороните за счет Государства Российского. О расходах сообщите через консульство Приказу большой казны, он все оплатит.

* * *

Прощание с Долгоруковым вышло скомканным. Он явно торопился к спасительному гостиничному бару, но звать меня с собой не стал — знал, оказывается, про мое последнее испытание, даже пожелал удачи.

— Мы больше не увидимся. Я завтра отбываю, — сказал он. — Хорошо бы мне велеть тебе ни во что не вмешиваться, но кто я такой, чтоб служить примером? Постарайся по возможности не стать таким, как я. Хотя с твоим-то характером… Тебя подвезти?

— Не надо, сама доберусь.

— Как знаешь.

Он резко развернулся и ушел к ожидавшему его большому черному автомобилю. Я проводила взглядом удаляющиеся габаритные огни — два красных пятна, растворившихся в сумраке. На улице совсем стемнело. Сегодня я пропустила закат, который в течение года созерцала почти каждый вечер.

Листовки висели уже даже на вычурных колоннах Дивана юстиции. Их стало больше, они сделались разнообразнее. Одна содержала не только образ врага, но и фигуру, противостоящую угрозе — силуэт мужчины в марлевой маске. Такие были популярны в эпидемию нового штамма гриппа, развернувшуюся в этих краях год назад, и наверняка у многих с тех времен остались запасы, да и купить маску по-прежнему можно было в любой аптеке. Другие листовки оказались текстовыми. «Гоблины — кровавые карлики предательства. Дадим им отпор», — гласила одна. И на каждой стояла дата. Сегодняшняя.

Дата последнего испытания учеников «Врат моря». Подведение итогов обучения, пропуск в сияющий мир Арены, путь к силе и славе.

Экзамен, который должен показать, что я достойна быть среди первых, а то и самой первой.

Я присела на край бордюра, обхватила Ахада руками и расцеловала прямо в морду. Потом поднялась и принялась говорить на ходу:

— А знаешь, наверняка все эти прекрасные мужчины правы, а я не права. Нет смысла ни во что вмешиваться. Пусть события развиваются своим чередом. Населению надо прошуметься. А у меня сегодня последнее, пятое испытание. Подведение итогов года учебы и определение финального места в рейтинге гладиаторов Первого сезона. Надо просто принять вещи такими, какие они есть, проглотить горькую пилюлю, согласиться, что все требует жертв, только сами жертвы ничего не требуют. Вот только знаешь что, милый? — Я подмигнула горгону. — Смирение с подлостью никогда не было моей сильной стороной.

Я посмотрела на часы. Испытание начиналось через сорок пять минут. От Дивана юстиции до школы было полчаса ходьбы — даже не самым быстрым шагом. Четверть часа, если бежать. Можно было легко, безо всяких проблем успеть, если отправиться прямо сейчас.

Тем более что гоблины мне никогда даже и не нравились.

Но все это я объясняла Ахаду уже по пути прочь от школы, в совершенно другую сторону. В сторону Старого города.

— Статус чемпиона, восхищение толпы, сила и слава… Жила я как-то без этого всего двадцать один год. Значит, и дальше проживу.

Мы быстро отдалялись от светлых и чистых центральных кварталов. Здесь уже не было туристов с фотоаппаратами, нарядных горожан, полицейских патрулей. Вдоль стен тянулись страшно скрученные провода, повсюду валялся мусор, из канализационных люков подозрительно несло дезинфекцией. Зато появились новые персонажи — группки людей в марлевых масках. Они пока просто собирались в закоулках и подворотнях, подбадривая себя выкриками и хохотом, передавая по кругу бутылку с дрянной местной водкой. Я видела, как к группкам пристраивались новые участники — крепкие молодые парни, мужчины в рабочих спецовках, даже несколько женщин. От них несло перегаром и адреналином. На нас с Ахадом они косились неприязненно, но залупаться не решались.

Узкие улочки гоблинского квартала, завешанные бельем, были странно тихими. Жители попрятались — только из-за приоткрытых ставен выглядывали испуганные желтые глаза.

Лавка Зарзура, в которой мы обнаружили Клеймо Палача, тоже была закрыта наглухо, но сквозь щели в ставнях проступал отблеск света. Я постучала в окно кулаком.

— Эй, откройте! Я одна, с горгоном. Гая Пинегина, мы приходили сюда с обыском.

Это подействовало. Видимо, то, что в прошлый раз я пришла вместе с представителями власти, создало вокруг меня ауру человека, приказы которого надлежит исполнять. Внутри закопошились, и Зарзур приоткрыл дверь. Мы с Ахадом пробрались внутрь — здесь по-прежнему было так же захламлено и душно.

— Какого хрена вы не убрались отсюда все? — спросила я с порога вместо «здрасьте».

— Семейство я отослал, — ответил гоблин, — а сам… эта лавка еще моему деду принадлежала, после него — отцу. Я свое добро на поток и разграбление не брошу.

— Ну и сгоришь, дурень, вместе со своим добром.

— Это только на моей памяти третий погром, — пожал плечами Зарзур. — Мы привычные.

— А соседи? Почему не бежали? Я видела детские силуэты в окнах.

— Так не всем есть куда бежать. И главное — на какие шиши.

Я обвела взглядом лавку, потом снова посмотрела на гоблина.

— На что вы рассчитываете? Как намерены спастись?

— Ну, кто в погребе отсидеться надеется, кто сбежать через лаз, прихватив детей в охапку. Как жареным запахнет, погромщики здесь соберутся, а в остальном городе будет поспокойнее.

— Для вас что, нормально, что вас бьют, разоряют и грабят?

Зарзур потупился и ничего не ответил.

— Ладно, имеет значение, что для меня это ненормально, — отрезала я. — Откуда они придут?

Он с готовностью загрузил на планшете карту района.

— Вот тут они пойдут, по Малой Горшечной.

Я оглядела план квартала.

— А через этот, этот и этот переулки?

— Так мы их завалили уже старьем всяким, там теперь только наш брат проскочит, а люди замаются разбирать.

Я прикрыла глаза. Не знаю, что бесило меня больше — тупая ярость погромщиков или такая же тупая покорность гоблинов. У них было время уйти куда угодно. Но большинству попросту некуда — в других районах города их отловят куда быстрее, а здесь хотя бы есть надежда спрятаться в укромных углах.

Я глянула на часы. Еще можно успеть к испытанию, если, например, быстро раздобыть мотоцикл или хотя бы велосипед.

За стенкой противно, пронзительно заверещал младенец. Я подняла глаза на старого гоблина:

— Я встречу их на Малой Горшечной. Если попытаются обойти и прорваться через баррикады — немедленно сообщайте мне.

Не знаю, правда, что я тогда сделаю. Планирование боевых операций никогда не было моей сильной стороной. Мне всегда были ближе уруки с их подходом: ввязаться в драку и размотать по окрестностям кишки — желательно чужие, но тут уж как пойдет.

Зарзур помолчал, потом осторожно спросил:

— Не сочти за непочтительность, лалла, но могу я поинтересоваться, зачем ты это делаешь? Имеешь какое-то отношение к народу гоблин-хай?

— Я ненавижу народ гоблин-хай, — зло сказала я. — Нет, не сам по себе, как народ, а именно за то, как вы себя ведете. За то, что вы такие ссыкливые, не даете отпор, даже не пытаетесь защититься, не объединяетесь. Каждый сам за себя, «моя хата с краю». Ненавижу, когда так делают.

— Почему же хочешь нам помочь?

Я вздохнула. Действительно, почему?

— Потому что меня впутали в историю, из-за которой развязался сегодняшний погром. А я ненавижу такое. Просто ненавижу. Так что исход этой истории касается уже моего собственного достоинства. — Я вдруг поняла, почему Зарзур задавал этот вопрос. — Да не ссы, не будете вы мне ничего должны. Нужны вы мне сто лет… Мое решение — мне и держать ответ. Властям так и скажете, если что.

Я двинулась на Малую Горшечную улицу — собственно, по ней я сюда и пришла. Других гостей пока было не видать — видимо, для куражу им надо было собраться в большую толпу. Я уселась на каменную ступеньку, вытянула ноги и принялась ждать. Ахад улегся рядом. Я немного помедитировала, как привыкла перед серией спаррингов — это помогало мобилизовать резерв. Размяла плечи, проверила, легко ли выходят из кобуры пистолеты — благо здесь при мне были мои родные, не эти убогие сценические травматы. Вообще-то стрелять на поражение я не собиралась, но мало ли, как оно обернется.

Наконец из переулка донесся топот, перебиваемый нестройными выкриками. Я поднялась и медленно двинулась навстречу разгоряченной толпе.

На уроках по сценической пластике среди прочих походок нам ставили и эту — тяжелую, расхлябанную, когда плечи гуляют, а вес переносится с замедлением. Будто тащишься куда-то нехотя, тебе отчаянно лень и совершенно наплевать, как ты выглядишь со стороны. Не знаю, честно говоря, в какой ситуации этот прием может пригодиться на Арене, зато сейчас он оказался как нельзя кстати.

Толпа вывалилась на улицу, заполняя ее от стены до стены. Впереди — несколько мужиков в марлевых масках, у одного в руке обрезок арматуры, у другого — бита с гвоздями, еще у двоих — бутылки с зажигательной смесью.

Я шла прямо на них. Ахад вразвалочку шагал рядом со мной.

Они заметили меня не сразу. А когда заметили — передние затормозили, задние наткнулись на их спины.

— Э, гля, баба какая-то!

— А чой-то за собака с ней? Большая больно!

— Чего встали-ять⁈

— Эй, чикуля, вали с дороги, покуда цела! И псину забери, затопчем же!

Я не ответила. Просто продолжала идти к ним — медленно, расхлябанно, загребая ногами пыль. Я пока даже не достала пистолеты. Преждевременная агрессия будет смотреться как проявление слабости.

— Ты чо, глухая⁈ — мужик с арматурой шагнул вперед и замахнулся.

Я поставила щит. Арматура ударила в невидимую преграду, и мужика отшвырнуло назад, на своих. Толпа взревела — кто-то от неожиданности, кто-то от ярости.

— Магичка! Кровавая, небось, магичка! Защищает своих приспешников! Бей ее!

Бутылка с зажигательной смесью полетела в мою сторону. Я перехватила ее импульсом в воздухе и отправила обратно. Бутылка разбилась о камень, полыхнуло пламя. Толпа шарахнулась в стороны, сбивая строй.

— Стоять, — сказала я вроде негромко, без усилия, но голос разнесся по переулку — вот где пригодились уроки сценической речи. — Дальше вы не пройдете.

— Да кто ты такая-ять⁈ — выкрикнул кто-то из толпы.

— А вам не насрать, кто я такая? Просто хочу надрать кому-нибудь задницу, а тут как раз вы — пьяное мясо в марлевых намордниках.

Я выпустила россыпь эфирных импульсов — через щит, как много раз делала на тренировках. Они нелетальные — я шла на Арену не затем, чтобы убивать в каждом бою, эдак гладиаторов не напасешься на Сезон. Но переломанные ребра, вывихнутые челюсти и размозженные носы в программу обучения «Врат моря» входили — для тех, кто плохо ставил щит или уворачивался.

Первые ряды смело́. Люди падали, хватаясь за лица, за ушибленные грудные клетки, за выбитые пальцы. Задние напирали, не понимая, что происходит, спотыкались об упавших, топтали их.

Я дважды выстрелила над головами, чтобы доходчиво донести свою мысль. Поняли, однако, не только лишь все.

— Бей эту суку! Вали ее!

— Уходим, братва!

— Да что ж вы по своим прете, ироды!

Несколько самых смелых — или самых пьяных — прорвались сквозь заслон. Один с арматурой, другой с ножом, третий с голыми руками, но сам размером почти с урука. Я подождала, пока они приблизятся, и когда здоровяк замахнулся, чтобы сгрести меня в охапку, сместилась влево и пробила ему колено ребром стопы. Он рухнул лицом в булыжник, как мешок картошки. Другому я вывернула кисть, перехватив нож, и от души наподдала ногой в корпус. Арматурщик попытался ударить сбоку, но Ахад запрыгнул ему на грудь, и мужик рухнул на спину, а горгон встал над ним, утробно рыча и роняя слюну.

Я думала, что буду выступать на Арене, и вот, Малая Горшечная улица стала моей ареной. Вечно-то в моей непутевой жизни все идет не по плану…

— Ахад, детка, ты проголодался? — спросила я нежным мелодичным голосом. — Можешь скушать его лицо, маску только сдери сначала.

Арматурщик принялся громко молиться каким-то давно забытым богам. Он не знал, что горгон, на его счастье, отлично выкупал иронию. А еще побрезговал бы жрать такую потасканную рожу.

Толпа в конце переулка все еще бурлила. Я пошла вперед, перешагивая через стонущих, сбивая с ног тех, кто пытался огрызаться, и укладывая их лицом в мостовую. Одному особо ретивому деятелю, который попытался метнуть в меня бутылку с зажигательной смесью, прострелила предплечье. Бутылка упала и разбилась у его ног, и он заорал, отпрыгивая от вспыхнувшего пламени.

— Тварь! Сука! — он катался по земле, сбивая огонь с одежды. — Ты мне руку изувечила!

— Могу и вторую прострелить, — любезно предложила я. — А то и правда несимметрично как-то, некрасивенько.

— Эта бешеная проломила мне череп! — орал другой, вытирая кровь с лица.

— В самом деле? А отчего мозги не вытекли? Нечему было вытекать, понимаю…

Третий вопил, нянча ногу с простреленным коленом.

— Ничего, до свадьбы заживет, — утешила его я. — Хотя какая свадьба, с твоей-то рожею… Это ж не дай Илюватар кому-то так оголодать.

Вспомнилось, что Илюха сказал мне после Мачоси: если я пройду обучение во «Вратах моря», никогда больше не позволю плохо организованной толпе себя повязать. Как он был прав…

Ахад тем временем гонял по переулку еще пачку погромщиков — они бежали, теряя каски, маски, арматуру и человеческое достоинство. Горгон догонял их, сшибал с ног и, захлебываясь счастливым лаем, катал по мостовой, словно кегли.

Наконец улица очистилась. Кто мог, тот ушел или уполз. Кто не мог — лежал и стонал вперемешку с обломками арматуры, осколками бутылок и растоптанными листовками.

— Ну как ты, дружок? — я потрепала Ахада по загривку.

Горгон чихнул, отряхнулся и вильнул хвостом. Надеюсь, он остался доволен нашей небольшой разминкой.

Я глянула на часы. Пятое испытание во «Вратах моря» шло почти час. А, снявши голову, по волосам не плачут! Меня наверняка уже отчислили. Не бывала звездой Арены — нечего и начинать. Да и превосходные навыки боевого мага у меня никто уже не отнимет… Вот только как я оправдаюсь перед Тургеневым за срыв операции по внедрению?

— А как мы все это объясним начальству? — спросила я у Ахада.

Ахад махнул головой и вильнул хвостом, словно говоря: «Как-нибудь отболтаемся, Бог не выдаст — свинья не съест». Я наклонилась, чтобы потрепать его между ушами, как вдруг что-то вылетело из темного переулка и глухо стукнуло о булыжник у моих ног.

Жестяная банка… И из нее с шипением повалил густой желтоватый дым.

Твою ж Галадриэль!

Вторая банка ударила о стену рядом со мной, третья упала слева. Едкий газ обжег горло, защипал глаза. Я закашлялась, вскидывая щит, но дым уже застилал все вокруг. Сквозь пелену увидела нападающих — в масках химзащиты, не обычных марлевых повязках… И эти не орали и не размахивали бестолково арматурой. Они действовали молча и целенаправленно.

— Ахад, ко мне! — прохрипела я, пытаясь перехватить очередную банку импульсом, но промахнулась. Горгон зарычал, но тут же заскулил — газ резал по его обонянию сильнее, чем по моему. Он попытался прыгнуть на ближайшего из нападавших, но его повело в сторону, и он рухнул на бок, тяжело дыша.

Я рванулась вперед, чтобы разорвать дистанцию, и тут грохнул выстрел. Пуля ударила в булыжник у моих ног, выбив крошку. Я инстинктивно пригнулась, выхватывая пистолеты. Выстрелила в ответ на звук — один из нападавших заорал. Но тут же грохнуло еще, пули зацокали по стенам.

Я подняла щит, но в густом дыму едва видела стреляющих. Газ разъедал глаза, сбивал концентрацию, щит дрожал и истончался. Я выстрелила еще дважды, целясь по звуку, и один из нападавших упал. Остальные продолжали палить, заходя с двух сторон. Мои глаза горели, словно в них налили кислоты.

— Ахад, лежать! — заорала я, скорее угадав, чем увидев, что горгон, пошатываясь, снова пытается встать. Поставленный вслепую щит прогибался под пулями. Я вскинула пистолеты, прислушалась — и тут раздался глухой звук удара. Стрелявший вскрикнул и рухнул как подкошенный. Потом второй — его буквально отшвырнуло назад, впечатав в стену.

Из темноты показался человек. Лицо было закрыто мокрым платком, но я знала этот силуэт, эту упругую походку, этот разворот плеч.

Ланиста.

Нет… Илюха.

— Гайка, ты тут как? — спросил Илюха веселым голосом, которого я ни разу не слышала от него последний год. — Ага, вижу. Отползите с Ахадом левее, там газ уже сдуло. А я воды принесу, надо глаза вам промыть. Как раз приметил разоренный магазинчик неподалеку…