Мы сидели на парапете набережной, болтая ногами и глядя на океан. Ахад спустился на узкий пляж и играл с прибоем — набегал на волну, погружал морду в соленую воду, отфыркивался и яростно лаял, когда волна накрывала его с головой, потом выбегал на песок, сердито отряхивался и начинал по новой. Это никогда ему не надоедало.

— Значит, ты снова спас мою дурацкую жизнь, — сказала я Илюхе. — Это который раз, третий? А я-то думала, ты решил завязать с этой привычкой.

— Ну, так уж и спас. — Он улыбнулся мягкой, чуть застенчивой улыбкой, которую я не видела уже год. — Ты бы и сама отлично себя спасла. Но раз уж я тебя разыскал, просто стоять в стороне и наблюдать было бы как-то глупо. Этим я занимался весь год и сыт по горло.

Как же сильно можно соскучиться по человеку, которого видишь каждый день!

— Мы теперь снова на «ты»?

— Ну, если ты не против… Твое обучение закончено, Гая.

— А, ну да. Меня, должно быть, уже отчислили из «Врат моря».

— Держи карман шире! Отчислить — после всех денег и усилий, которые вложены в подготовку? Обученными гладиаторами не разбрасываются. Но чудес не бывает: «Врата моря» всегда соблюдают букву правил. За неявку на испытание полагается большой штраф. Ты окажешься в самом низу рейтинга на Первый Сезон. Разве что… ты решишь не подписывать гладиаторский контракт, просто уйдешь сама.

— Нетушки, я не из тех, кто уходит сам. Дневная Арена — все еще Арена. И зрители — всегда зрители, даже если они распивают не изысканные вина, а пивас из пластиковых сисек. Вообще-то… тех, кто с пивасом, на пару порядков больше, чем тех, кто с вином. И им нечего терять, кроме своего пиваса. Еще неизвестно, за чьи сердца действительно стоит побороться на благо Государства. А есть же еще какая-то Ночная Арена… Что это вообще такое? О ней во «Вратах Моря» никогда не говорят.

— Это место, где не действуют никакие правила… причем никакие вообще. Вызов гладиатору может бросить любой, причем хорошо еще, если этот любой будет входить в число ныне живущих. И призы невероятные, не в денежных суммах, другие. Но жизнь — далеко не самое ценное из всего, что можно потерять на Ночной Арене. Больше ни о чем не спрашивай, говорить об этом нельзя. Я бы тебе, конечно, советовал держаться от этого подальше, но знаю, что ты не послушаешь. Ладно, сама разберешься. Ты всегда сама принимаешь решения.

Мы немного помолчали, глядя на море, отражающее нежные рассветные краски.

— Нам следует ожидать каких-то проблем с властями из-за этого кипиша? — Илюха небрежно кивнул назад, где остался усеянный телами Старый город.

— Дай подумаю… Вряд ли. Вроде я никого не убила. Власти отлично знают, что я не подданная королевства Магриб, которую можно судить в закрытой комнате и тут же кстати и расстрелять в подвальчике. А международное судебное разбирательство поднимает много неприятных вопросов. Представляешь, как европейские журналисты схватятся за горячую тему с дискриминацией!

— Чего-чего, а дискриминации в Африке хватает.

— Да, но тут не надо тащиться в глубь континента, где никто даже не знает про такие штуки, как Сеть или канализация. Можно готовить материал, не вылезая из комфортабельной Касабланки. Нет уж, не думаю, что властям все это нужно.

В кармане Ильи что-то завибрировало.

— Кстати, о властях — помяни черта… — сказал он, посмотрев на экран. — Тургенев звонит. Видимо, Ромке уже доложили, что ты не явилась на последнее испытание. Ничего, сейчас отболтаемся, благо не впервой.

Илюха принял вызов:

— Да, привет, Ром… Обижаешь. В курсе, конечно. Более того, это было мое прямое распоряжение… Да, ты правильно понял, я велел Пинегиной не являться на последнее испытание. Потому что знал, что ее там просто убьют!.. Ну, так уж сложилась местная конъюнктура. Был заговор против нее… Да при чем тут моя эмоциональная привязанность? Я о твоих интересах заботился, между прочим. От агента-гладиатора дневной Арены польза может выйти, а от трупа агента, будь он даже первым в рейтинге — никакой… Ой, слушай, ну как-нибудь отпишешься в рапортах. В первый раз, что ли? Не кипишуй. Я принял оптимальное решение из всех возможных. Ты же сам не любишь похоронки родственникам рассылать… Да, я еще сутки на связи. Потом все. Бывай.

Он нажал отбой. Я покачала головой:

— Думаешь, Тургенев поверит? Это же шито белыми нитками.

— Сам, наверное, не поверит. Ромка у нас башковитый. Но повод отболтаться от начальства я ему дал. Потом, может, при случае расскажешь ему все как есть, если захочешь. Он, конечно, изойдется праведным гневом и прочитает тебе нудную лекцию про стратегические приоритеты, но понять — поймет. Он у нас, в отличие от светлейшего князя Долгорукова, последнюю совесть еще не пропил. А пока просто вали все на меня. С меня взятки гладки.

— У тебя не будет неприятностей из-за этого?

— Из-за этого — не будет, — усмехнулся Илья. — Я, собственно, зачем тебя искал-то… Хотел сказать, что завтра утром уезжаю в Глубинную Африку. На год.

— Э, подожди… Разве ты не стал ланистой, чтобы вернуться на Арену?

— Конечно. Но не в этом сезоне. Сама подумай, как бы это выглядело: учитель, сражающийся с учениками. Нет, на песок я выйду через год. А пока у меня есть миссия в Глубинной Африке. Связи не будет, ни в каком виде. Я хотел попрощаться.

— Никаких прощаний! Я поеду с тобой, и плевать на Арену…

— Это исключено. И нет, не из-за Арены. В этой миссии я должен быть один, как ты, когда искала для нас Мачоси.

— Ты вернешься. — Я всеми силами изгоняла из голоса вопросительную интонацию. — Через год.

— Конечно, вернусь, — ответил Илюха с рассеянностью, которая мне совершенно не понравилась. — Вернусь через год, как запланировано.

Мы немного помолчали, глядя, как светлеет небо, отражаясь в воде. Наши руки лежали так близко, что я чувствовала тепло его пальцев своими, хоть мы и не решались прикоснуться друг к другу.

— Теперь ты можешь рассказать мне, что происходило в школе весь этот год? — спросила я, просто чтобы перестать молчать.

— Да, разумеется. Теперь в этом нет никакой тайны. На самом деле все было очень просто. Хотя мы — то есть персонал школы — прилагали все усилия к тому, чтобы ты не догадалась раньше времени.

— Я? Почему я?

— А потому, что тебя готовили в чемпионы Арены. На роль звезды номер один.

— С какого момента?

— О, еще со вступительного собеседования. Конечно, для тебя все выглядело так, будто ты едва прошла и комиссии совершенно не понравилась. Но, разумеется, они нарочно создавали у тебя такое впечатление. И потом всячески принижали твои достижения, чтобы у тебя был стимул развиваться и двигаться вперед. Нет ничего хуже для этого бизнеса, чем чемпион, словивший звезду, особенно раньше времени. Но в реальности то, что ты должна возглавить Семерку, ни у кого серьезных сомнений не вызывало. Ты хороший боец, а после обучения — просто превосходный. У тебя свежий, яркий образ. Ты энергична и обаятельна. Ну и горгон, разумеется. На самом деле тебя вывели бы в Семерку уже только из-за одного Ахада, даже если бы не было других факторов. Наконец, у тебя сильный и одновременно гибкий характер: ты не ломаешься, упорно идешь вперед, и при всей эмоциональности, без которой артисту не обойтись, очень устойчива. Разумеется, тебя видели номером один. Правда, с точки зрения Арены, у тебя было две проблемы. Но с ними последовательно работали.

— Что еще за проблемы?

— Первая — недостаток мотивации. В отличие от большинства, ты не слишком-то рьяно стремилась к карьере гладиатора, а видела ее скорее как средство преуспеть в своей агентурной работе.

— Они знали, что я — агент Государства?

— Конечно, Арена знает, что ты агент. Да тут каждый второй гладиатор работает на какую-нибудь спецслужбу, гильдию или клан, это нормально. Но в отличие от других учеников, которые любой ценой рвутся к верхним позициям, тебе пришлось искусственно создавать стимулы.

— Стимулы? — догадалась я. — Ты о Кримсон? А разве она не на гильдию сангвиомагов работает?

— Нет, что ты. Где девчонка из Азании — и где гильдия сангвиомагов Касабланки? Мариам с самого начала работала на руководство Арены, которое оплатило ей вступительное испытание. Из нее создавали противовес для тебя — раздражающий фактор, который заставит тебя, ну и других, конечно, активнее стремиться к вершине рейтинга. Потому и имя такое дали — «Алая Королева», как будто уже видели ее чемпионкой. В действительности никто не вывел бы в Семерку сангвиомага, к ним относятся… неоднозначно. Задачей Кримсон было раздражать других учеников, тебя в первую очередь, провоцировать на агрессию, побуждать двигаться вперед, чтобы ее обогнать. Ненависть — топливо конкуренции, знаешь ли.

— А все верили, что у Кримсон есть какой-то план…

— У нее и был план. Вот только включал он ее одну. За услуги Арена обещала Мариам место в Десятке. Она теперь получит его в любом случае, даже если на последнем испытании выйдет в минус. Гонорар гладиатора из Десятки — огромные деньги по меркам Азании, знаешь ли. А те, кто пошел за Алой Королевой… Это была еще одна ступень отбора. Публика слабаков не любит.

— Понятно. А… ты? Как ты себя во всем этом чувствовал?

Илюха пожал плечами:

— Ну, непросто было, конечно. Но дело в том, что я-то «Врата моря» уже проходил. Я знаю, что эта школа — она куда лучше, чем кажется, пока в ней учишься. Да, жестокая, несправедливая, давящая на больные точки учеников. Но, черт возьми, дьявольски эффективная — этого у нее не отнять. Мне непросто было держать морду кирпичом, глядя на тебя каждый день. Но я видел твои успехи, результаты, которых ты достигаешь, и понимал, что с твоим характером каждый из этих уроков однажды может спасти твою жизнь. — Он вздохнул. — Но ты даже не представляешь себе, как я скучал.

— Отчего же, — тихо сказала я. — Я представляю.

— Ну, дальше будет легче, — сказал Илюха. — По крайней мере, в этом плане точно легче. Я уеду, и весь следующий год мы не увидимся. А там — с глаз долой, из сердца вон. Ты навсегда останешься лучшим из всего, что случилось со мной, Гайка.

Я уже почти решилась схватить его за руку, прижаться к нему, сказать, что не должно быть так — но тут нас прервали.

По набережной, где вообще-то любой электротранспорт был категорически запрещен, несся мотоцикл. Он резко затормозил напротив нас. Мотоциклист, не снимая шлема, почтительно поклонился и протянул мне белоснежный конверт, который я машинально взяла. Двигатель взвыл, и курьер умчался, не дожидаясь моих вопросов.

Я приподняла бровь и достала из конверта лист превосходной плотной бумаги, на котором изящным каллиграфическим почерком на чистейшем русском языке было выведено:

"Те, кто способен пожертвовать собой, вызывают у других восхищение. Те, кто способен пожертвовать другими, умеют заставить подчиниться себе. Но подлинное величие — удел тех, кто в равной мере способен принести в жертву как других, так и себя. Только такие люди способны изменить мир и произвести — надеюсь, вы извините мне этот вульгарный авалонизм — подлинный импакт.

Гая Васильевна, мне известно, что в моих изъявлениях уважения и восхищения вы не заинтересованы. Однако у меня имеется и формальный повод отправить вам это послание. Устранение последствий беспорядков, которые произошли ночью в Старом городе, я, от лица своей гильдии, полностью беру на себя. Пострадавшие получат самую квалифицированную помощь, и у властей ни к кому не возникнет неприятных вопросов. Я делаю это исключительно в собственных интересах, и вы мне никоим образом ничем не обязаны. Я взял на себя смелость известить вас об этом только затем, чтобы вы знали — у вас нет никаких причин для беспокойства.

Желаю вам удачи на вашем пути, за которым мне остается лишь с восхищением наблюдать, лелея в глубине души надежду, что однажды мы все-таки станем друзьями. Вы не доверяете мне — и здесь вы совершенно правы. Но у нас куда больше общего, чем вам теперь видится.

С глубочайшим почтением,

Хаким ибн Аббас"

Внизу красовалась эффектная ярко-алая сургучная печать.

Я усмехнулась, смяла лист бумаги в комок, подбросила в воздух и разнесла точечным импульсом. Ветер подхватил обугленные обрывки и понес над океаном.

— Ничего интересного, — пояснила я Илюхе. — Очередные цветистые заверения в вечной дружбе от одного из местных деятелей.

— О, пора привыкать, — усмехнулся Илюха. — Обещания здесь на вес золота, а вот любезные слова ничего не стоят. Все эти могущественные маги будут сладко улыбаться тебе в лицо, а в рукаве прятать ядовитую змею, выбирая момент, когда напустить ее на тебя. Но ты к этому быстро привыкнешь, я уверен… — Илюха кивнул на планшет. — Последнее испытание завершилось.

— Как оно прошло?

— В общих чертах, по твоему плану, — ответил Илюха, — потому что ребята приняли как свой план. Видишь, ты преодолела вторую свою проблему: проявила себя как настоящий лидер.

— Для этого правила последнего испытания были такие невнятные? — догадалась я.

— Конечно. Цель была в том, чтобы вы установили правила сами. Вернее, чтобы нашелся тот, кто установит правила для всех, но так, чтобы все их приняли. Харизма лидера — это важно. Хоть на Арене гладиатор никем и не командует, публика инстинктивно чувствует такие вещи и восхищается теми, в ком есть способность вести за собой других. Да, все прошло по твоему плану. Команду, которая в четвертом испытании срывала с других браслеты, быстро вывели из игры, не позволив набрать баллы, а потом ученики организовали серию поединков.

— И кто в Семерке?

— В основном твои друзья. Громобой, Коготь, Штиль, Глаз Бури… В Десятке тоже много толковых ребят. И Кримсон туда вошла, как ей и обещали. А ее банда — в самом низу рейтинга…

Илюха осекся. Я улыбнулась:

— И я — на последнем месте.

— Да, к сожалению. Большой штраф наложили за неявку на испытание без уважительной причины.

— Ну и ладно, — сказала я. — Главное, ты не сердишься. Я боялась, что ты не поймешь.

— Да брось! Когда я оспаривал твое право делать то, что ты считаешь нужным?

— Ты даже не спросишь, почему я пошла предотвращать погром, а не на последнее испытание?

— Я знаю, что раз ты сделала так, значит, у тебя были причины — какие надо причины. Расскажешь, если захочешь.

— Наверное, просто не люблю, когда бьют беспомощных. И еще мне не понравилось, что представителей моей страны используют вслепую. А может… хотелось донести до всех этих надутых местных индюков, что я отказываюсь быть пешкой на их доске. Потому что Арена — это же просто спортивные выступления, сколько бы сыр-бора вокруг них ни городили. А настоящая игра идет не там…

— Да, ты верно все понимаешь. И всегда принимаешь собственные решения. То, куда я уезжаю… там как раз и решится многое, быть может, я найду ту самую точку опоры, с которой Государство сможет перевернуть ситуацию в Глубинной Африке. Жаль, не могу сейчас рассказать, никому не могу, но особенно — тебе…

— Чего это — особенно мне?

— Потому что именно у тебя эту информацию будут искать. Я знаю, что ты ничего никому не скажешь! Но, Гайка, это же в России у Грозных монополия на менталистику, а в этих диких краях каждый второй бродячий факир способен потрошить чужие мозги. Потому… мы не должны это обсуждать. О, определилось, кто номер первый! — Илюха глянул в планшет. — Твой приятель Штиль.

— Он не мой приятель! То есть… приятель, да, даже друг. Но не…

— Гайка, — Илюха посмотрел на меня мягко и печально. — Не оправдывайся, не надо. Ты была свободна весь этот год, и тем более — теперь…

— Но я не хочу быть свободной, — тихо ответила я. — От чего угодно — да, но только не от тебя.

Мы немного помолчали.

— Ты должен уехать завтра на рассвете, — я решила говорить прямо. Я все всегда делаю прямо и в лоб. — Значит, у нас еще сутки. Это же бездна времени. Мы можем…

Я хотела брякнуть что-нибудь смелое и дерзкое, но, как обычно в такие моменты, залилась краской и растерялась. В общем, Илюха понял. Хотя, честно говоря, тут любой бы понял.

Я услышала, как участилось его дыхание.

— Конечно, я думал об этом весь этот год, — тихо сказал Илюха. — Но ты понимаешь, что так разлука станет еще горше? Я не знаю, вернусь ли я и увидимся ли мы снова. У меня слишком опасная работа. А перед тобой — большое будущее. Не знаю, станет оно великим или нет, это от многого зависит, но я хотел бы, чтобы ты была счастлива. И кто я такой, чтобы этому мешать?

— Ты мужчина, которого я выбрала, — сказала я. — Увидимся мы снова или нет — это так, и так навсегда.

Илюха на пару секунд опустил веки, потом посмотрел мне прямо в глаза:

— Ну, раз навсегда — значит, навсегда.

Он взял мою руку, и его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть заметно дрожали.

— Гая Пинегина, ты согласна стать моей женой?

— Ну конечно, согласна. Что за вопрос?

— Тогда не будем терять время. — Он обернулся на другую сторону набережной. — Смотри, вон та маленькая церковь — она, кажется, российского патриархата. И двери открыты.

* * *

— С собаками в храм нельзя, — строго сказал старенький священник.

— Но это же не собака! — заныла я. — Просто горгон, такое хтоническое чудовище. Ахад совершенно безобидный и будет прилично себя вести, честно-честно.

— Ладно, пусть полежит вон там, в притворе, — сжалился батюшка. — Что у вас, молодые люди?

— Нам надо обвенчаться, — сказал Илья. — Сегодня, сейчас. Понимаю, что так не принято, но…

— Не то слово — «не принято»! — гневно вскинулся священник. — Запись на обряды производится за месяц! И венчание — дело серьезное, требуется пройти подготовку, как минимум — исповедь и причастие…

— Ну пожалуйста, — попросила я. — Это наш единственный шанс!

— У вас всегда единственный шанс, — встряла сухонькая старушка, стоящая возле свечного ящика. — Вечно вопросы жизни и смерти, с другими сюда не приходят. А у батюшки режим! Я овсянку запарила, она как раз подоспела. С батюшкиным желудком прием пищи пропускать нельзя!

Старушка неодобрительно разглядывала мои ноги в шортах, порванных в нескольких местах по дизайну, а потом еще в нескольких — в ночной потасовке.

— Я понимаю, что мы нарушаем правила и доставляем неудобства, — мягко сказал Илюха. — Но прошу вас проявить снисхождение к нашим обстоятельствам. Мы год не имели возможности воссоединиться, а завтра я должен надолго уехать — служба…

Старички переглянулись между собой.

— А помнишь, Вася, как тебе пришла та повестка?.. — спросила матушка.

— Да, и как мы тогда умоляли отца Павла нас обвенчать… Ладно, рабы Божии, ступайте к аналою. Ни колец, ни свидетелей, кроме хтонической горгоны?

Я пожала плечами. Вообще-то свадьба с пышным платьем, застольем и гостями в моей жизни уже была, но особого счастья новобрачному вся эта роскошь не принесла. Хочется надеяться, что второй брак окажется не столь скоротечным…

— Ну да Господь вам судья, — смягчился священник. — Любовь, она же как Бог, не спрашивает, удобно ли вам сейчас, а просто призывает к служению. Матушка, будь другом, пройди на клирос. Не серчай, тут любящие сердца просят о соединении, а овсянку можно и в микроволновке подогреть. Ну что, благословясь… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Блаженны все любящие Господа и ходящие по путям Его…

* * *

Я вышла на балкон двадцать первого этажа башни «Анфа». Илюха впервые за прошедшие после венчания сутки задремал, и я постаралась его не будить — только послушала, как сопит Ахад в соседней комнате.

Касабланка лежала у моих ног. Над городом начал заниматься рассвет, улицы были почти пустынны. Арена, «Врата моря», Диван Юстиции, набережная — все смотрелось отсюда совсем маленьким, словно детские игрушки.

Я поднесла руку к животу, пытаясь прочувствовать, каково это — стать наконец женщиной в полном смысле. Честно говоря, секс переоценен — ну или мне так показалось. Я не была совсем уж новичком в этом деле, но прежде оставалось ощущение, что это все как бы понарошку, а стоит перейти к полному контакту — тут-то я и увижу небо в алмазах. Теперь ясно, что секс — это просто гормональный взрыв и взаимопроникновение тел. Оно не имеет особого значения само по себе, безотносительно содержания.

А содержание в нем было. Когда мы касались друг друга, это зажигало свет, и мы знали, что он будет гореть для нас до самого последнего часа, даже когда погаснут все другие огни. Когда его тело входило в мое, это было обещанием, что однажды мы создадим новую жизнь, вместе пройдем все круги рая и ада, чтобы выпустить в мир детей. Каждый из них будет немного им, немного мной, немного тенью наших предков — но более всего сам собой, тем, кого не было прежде и не стало бы без нас. Когда мы ласкали друг друга, уже почти обессиленные, но неспособные насытиться — это было предвестием долгих лет, наполненных прикосновениями, совместными трапезами, долгими беседами, смехом и радостью, а иногда — ссорами, охлаждением и волнами отчуждения, но это все обязательно должно смениться близостью, потому что так мы обещали сегодня друг другу. И однажды — сегодня или через много-много лет — одного из нас не станет, или мы оба сразу уйдем во тьму, но наша близость бросала вызов самой смерти. Пусть даже в этой битве никому из людей не победить — это не значит, что следует сдаться!

Так что прости, царь-батюшка, в одном я нарушу твой приказ. Не будет у меня пяти любовников, и даже одного любовника не будет, а будет только муж, единственный и навсегда. Так фишка легла!

Небо над городом быстро светлело. Скоро мой муж покинет Касабланку на бесконечно долгий год, а я вернусь во «Врата моря», чтобы в начале Первого Сезона выйти на песок — последней среди гладиаторов.