От Стромынки мы покатили через центр города, и Москва смотрела на нас во все глаза.

Я не торопился. Солнце висело ещё высоко, апрельский вечер обещал быть длинным и ласковым, а на заднем диване у меня сидели две самые красивые студентки Московского университета.

ЗИС плыл по улицам, как флагман по фарватеру. На перекрёстках регулировщики вытягивались и брали под козырёк — не мне, конечно, машине, но девчонкам-то какая разница. Ольга сначала сдерживалась, потом плюнула и начала махать в ответ — постовым, прохожим, старушкам у подъездов, пацанам, которые бежали за нами квартал и отваливались, выдохшись. Я поддал ей игры: пару раз коротко бибикнул зазевавшемуся грузовику, и басовитый гудок фаэтона разлетелся по улице, как пароходный. Грузовик шарахнулся к обочине. Снигирева захохотала, грудь у нее заходила ходуном. Интересно, как она с таким бюстом занимается физкультурой? Например, бегом? После таких занятий парней надо отпаивать бромом…

— Оль, перестань махать, — страдала сзади Сауле. — На нас же смотрят!

— Пусть смотрят! — Ольга привстала, придерживая причёску, и ветер трепал подол её ситцевого платья. — Когда ещё покатаемся! Кит, а можно ещё погудеть?

— Нужно.

Я нажал. Впереди шла поливалка, толстая, как утка, — она от гудка вильнула, обдала тротуар веером брызг, и мы проскочили мимо под визг и смех с заднего дивана. Я поймал в зеркале глаза Сауле. Она делала строгое лицо. Плохо получалось — уголки губ ехали вверх.

Включил приёмник — в ЗИСе он был ламповый, с зелёным глазком. Покрутил ручку: сводка о весеннем севе… торжественный хор… духовой оркестр… О! Утёсов. «Дорогие мои москвичи». Само в руки шло.

— Громче! — потребовала Ольга.

Я сделал громче. Мы мчали через всю Москву и клянусь, ни одна поездка по Сансет-бульвару не собирала столько взглядов.

На Ленинских горах я свернул с будущей смотровой — там было людно — и повёл машину по грунтовке вниз, к реке. Ольга командовала, свесившись мне через плечо, от неё пахло духами, но какими именно я понять не мог:

— Вон туда, за берёзки! Мы туда с девчонками с курса ходили загорать. Там полянка и спуск к воде, и не видно ни откуда!

«Не видно ниоткуда» — лучшие слова, какие я слышал за день.

Полянка оказалась что надо: ровная терраса на склоне, трава уже проклюнулась, молодая, зелёная. С трёх сторон — берёзовый подлесок, с четвёртой — обрыв и река. А за рекой, внизу, лежала Москва: Кремль золотил купола в предзакатном солнце, дымили трубы, темнели крыши — низкий, приземистый город, ещё не вставший как следует на дыбы высотками.

— Дух захватывает, — сказала Ольга, встав на бровке. Она приподнялась на цыпочки, вытянулась, подол платья пошел вверх. У меня тоже кое-что приподнялось. Надо отвлечься! Конфуз с комсомолками, сразу, на старте пикника нам не нужен. Я дал команду Мартину выгружаться, сам принялся прикидывать, где сделать «мангал». Думать особо не пришлось, кто-то уже разжигал дровишки на поляне, было костровище.

Я принялся собирать камни, поставить шампура, поглядывая на город.

Дежавю накрыло меня мягко, как волной. Чуть больше полугода назад я стоял точно так же на Голливудских холмах, и точно такая же девушка, только из Аризона, говорила мне «здесь можно дотянуться до звёзд». Внизу тогда лежал город соблазна. Теперь лежал город любви. И оба были чертовски красивы на закате.

Дальше всё завертелось. Мартин с Сауле пошли собирать хворост — я отправил их вдвоём сознательно, пусть держатся вместе. Мы с Ольгой выкопали шампуром канавку — «лучший мангал — земля», как завещал Гиви, — и я развёл огонь. Барашек отправился на шампура и принялся ждать своего часа в серой бумаге.

Стол накрыли на пледе из багажника: лаваш, зелень, огурцы бочковые, помидоры, чурчхела горкой, мёд в сотах. Сверху я, с паузой фокусника, выставил трофеи: две бутылки кока-колы и пригоршню жвачек в ярких фантиках.

— Это что? — Ольга взяла бутылку, повертела.

— Газировка. Американская. — Я открыл об ключ, бутылка пшикнула, Ольга взвизгнула, Сауле, вернувшаяся с хворостом, вытянула шею. Попробовали по очереди, сморщились обе одинаково: — Лекарством пахнет! — Но бутылки из рук не выпустили — вертели, читали буквы, и Сауле, я заметил, аккуратно спрятала свою обертку от жвачки в сумочку. На память?

Я поставил жариться шашлык и дело дошло до вина. Достал Саперави, сбил сургуч, сунул руку в корзину за штопором…

И замер.

Штопора не было. Я перерыл корзину дважды. Соль есть, спички есть. Штопора — нет.

И тут меня разобрал смех. Потому что это уже было. Точь-в-точь: холмы, закат, две красавицы, корзина — и забытый штопор. Другое полушарие, другой век по ощущениям, а лошара всё тот же. Это уже не случайность, это рок. Судьба ставила мне одну и ту же сцену, как режиссёр, недовольный дублем: а ну-ка ещё раз, и теперь по-русски, с любовью. From Russia with love…

— Что смеёшься? — подозрительно спросила Ольга.

— Штопор забыл.

— И что делать? Об камень отбить горлышко?

— Зачем же. Старый дедовский способ.

Я нашёл у бровки подходящий валун, накинул на него сложенный вчетверо пиджак — второй пиджак за день шёл в расход, извёстка утром, вино вечером, — упер бутылку донышком и начал постукивать ею о камень, держа параллельно земле. Раз. Раз. Раз. Пробка пошла — нехотя, по миллиметру, выдавливаемая гидроударом. Когда она вылезла на палец, я подцепил её зубами и вытащил под общий вздох.

— Ну ты и фокусник! — восхитилась Ольга — и я усмехнулся: слово в слово. Шерил, Голливудские холмы…

Сауле сходу отказалась от вина:

— Мне не надо. Я не пью.

— Совсем-совсем? — уточнил я.

— Совсем, — сказала она, как дверь закрыла. И вдруг добавила, чуть смягчившись: — Могу допить эту колу…

Зато Мартин… Мартин дорвался. Он выпил первый стакан залпом — с перепугу, я думаю, после всех сегодняшних стрессов, — и саперави Гивиного дяди легло на его посольскую тоску, как спичка на сухой хворост. Через полчаса он уже размахивал руками, рассказывая девушкам на своём чудовищном русском, как снимал ледоход на Москве-реке. «Ы» ему не давалось и трезвому, а теперь буквы сыпались из него, как гвозди из дырявого ящика, но удивительное дело — девчонки его понимали. Смеялись не над ним и с ним. Сауле поправляла ему падежи тихим учительским голосом, и он расцветал от каждой поправки.

Шашлык удался — Гиви не соврал про барашка. Мясо шипело над канавкой, я крутил шампуры, чувствуя себя одновременно шеф-поваром, тамадой и дирижёром, и вечер плыл туда, куда я его вёл.

А вёл я его к Ольге.

Это была работа тонкая и приятная. Я подкладывал ей лучшие куски — с корочкой, с дымком. Я слушал. Господи, как она рассказывала — про свой Ярославль, про отца-паровозника, который не хотел отпускать её «в Москву, в профурсетки», про то, как она выла в подушку перед экзаменами и как выцарапала своё место на журфаке у московских медалисток. Про очерк, который она напишет — обязательно напишет! — про настоящих людей, не парадных. Я слушал по-настоящему, не изображая, — и в этом, если хотите, весь секрет: женщину не надо очаровывать, её надо слышать, остальное она сделает сама.

— … а ты чего молчишь? — спохватилась она вдруг. — Я всё про себя да про себя. Расскажи про Америку. Только не ври!

— Не совру. Спрашивай.

— Правда, что у вас негров в автобусах отсаживают назад?

Вот тебе и флирт на закате. Будущий очеркист, ничего не скажешь.

— Правда, — сказал я. — В южных штатах. И это позор, конечно. Я, между прочим, недавно целый номер посвятил… — я вовремя вильнул, — целую статью написал против сегрегации. Чуть не сел за неё. Маккарти лично меня допрашивал в Сенате.

— Врёшь!

— Зуб даю. Второй уже за сегодня.

По приёмнику Утёсов запел «Всё хорошо, прекрасная маркиза». Ольга вскочила, отряхнула платье:

— Всё, не могу сидеть. Кит! Ты танцевать-то умеешь?

Умею ли я… Да я принес в это время твист!

— Постараюсь не отдавить.

И мы танцевали на пятачке молодой травы — фокстрот под Утёсова, потом что-то медленное, и её ладонь лежала у меня на плече, от девушки пахло уже не Красной Москвой, а весной. Пятый размер упирался мне в грудь при каждом повороте, и я думал о чём угодно постороннем — о налогах, о тираже, о Ступине, — чтобы сохранять лицо джентльмена. Мартин порывался пригласить Сауле, дважды вставал, одёргивал пиджак — и оба раза садился обратно, потеряв запал. Сауле делала вид, что не замечает. Замечала.

Солнце садилось за реку, красное, огромное. Кремль внизу догорал золотом. Хороший был вечер. Слишком хороший — мне бы насторожиться.

— Свет! — вдруг завопил Мартин, вскакивая и опрокидывая кружку. — Кит, ты посмотри, какой свет! Это же «золотой час»! — Он схватил «Лейку», проверил плёнку. — Там, ниже по тропинке, я видел — старая пристань и вид на реку! Десять минут! Такой кадр уходит, я мигом!

— Мартин, сядь, — сказал я лениво. — Куда ты собрался, темнеет.

— Десять минут! — Он уже пятился к тропе, прижимая камеру. — Дамы, я принесу вам закат! Весь!

И упрыгал вниз по склону — счастливый, хмельной, с камерой наперевес. Мы засмеялись ему вслед.

Зря засмеялись.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Солнце село, от реки потянуло холодом, я подбросил веток в огонь. Ольга отпила вина, положи голову мне на плечо. Сауле начала поглядывать на тропу.

— Долго его нет, — сказала она первой.

— Художник, — отмахнулся я. — Свет ловит.

Но что-то уже скреблось у меня внутри. И когда на тропе зашуршали шаги, я встал, выключил приемник на ЗИСе. И не зря.

Он вывалился из сумерек в круг огня — и Ольга ахнула, а Сауле вскочила.

Дипломата избили. Бровь рассечена, кровь залила пол-лица и капала с подбородка на рубашку, губа разбита и уже вздулась, рукав пиджака оторван по шву и болтался на нитках. Он прижимал ладонь к скуле и смотрел на нас одним глазом — второй заплывал.

А «Лейки» не было.

— Мартин! — Я был возле него в два шага, усадил к огню. — Что случилось?

— Трое… — Он выплюнул кровь, губы слушались плохо. — Там, у пристани… сидели, выпивали. Молодые. Сказали… сказали, дай закурить, я не понял сначала, полез за сигаретами, а они… — Он потрогал скулу и сморщился. — Камеру сорвали. С шеи. Ремень порвали.

— С Потылихи небось, шпана, — выдохнула Ольга. Лицо у неё стало злое и взрослое. — Они тут вечерами ошиваются, девчонки говорили…

Сауле уже стояла на коленях перед Мартином с раскрытой сумочкой. Я мельком заглянул — и восхитился: бинт, вата, пузырёк зелёнки, булавки. Отличница международного отделения ходила по жизни укомплектованная, как полевой госпиталь.

— Голову поверните, — велела она Мартину по-английски и, смочив вату из фляжки с водой, начала счищать кровь с брови — точными, короткими движениями, без брезгливости и без охов. — Терпите. Сейчас будет щипать.

Она мазнула зелёнкой. Мартин взвыл — стал прямо индейцем с боевой раскраской.

А я смотрел на его заплывающий глаз, на порванный рукав и чувствовал, как во мне поднимается со дна что-то тёмное, нехорошее. Пора проверить себя. Столько занятий с Олсеном… Я сломаю этих гопников, докажу себе что-то важное.

Я встал, хрустнул пальцами.

— Кит! — Ольга поняла раньше всех. Вскочила следом. — Ты куда⁈

— Верну камеру. — Я поддёрнул рукава рубашки. — Она казённая. Мартину без неё нельзя, будут проблемы в посольстве.

— С ума сошёл⁈ — Она вцепилась мне в руку, буквально повисла. — Их же трое! Тебя убьют!