Я вышел из ЗИСа, помахал рукой народу — толпа у входа уже собралась приличная. Мужики курили, разглядывая тачку, женщины перешептывались. Я пожал плечами, стал подниматься на крыльцо рынка. Мартин страдальчески смотрел мне вслед. Ничего, переживет.

Рынок ударил по мне запахами — бочковой рассол, рыба, были тут и пряные нотки. После стерильных коридоров «Националя» это было как из аптеки шагнуть в жизнь. Ряды гудели, торговались, пробовали, божились. Цены конечно, были заоблачные. Мясо (свинина) — 30 рублей кило, яйца — 11 рублей десяток, масло шло по 70 рублей кило… Судя по тому, что я слышал, а народ в основном ругал дороговизну, цены тут были в два, в три раза выше, чем в госторговле.

Я двинулся вдоль прилавков, и гул за моей спиной менялся: внутри уже было поспокойнее, да и посетителей поменьше. Очереди совсем пропали, зато появились кавказцы.

В мясном ряду я нашёл то, что искал. Горец лет пятидесяти, усы с проседью, кожаный фартук, за спиной на крюках — бараньи туши, розовые, свежие.

— Уважаемый, — сказал я, — мне нужно мясо под шашлык на четверых…

Он оглядел меня с головы до ног, задержался на ботинках.

— А ты понимаешь в шашлыке, дорогой?

— Я понимаю в людях, которые понимают в шашлыке.

Усы дрогнули. Ответ ему понравился. Он снял с крюка часть туши, шлёпнул на колоду:

— Молочный барашек. Утром ещё маму искал. Возьмёшь корейку — жена твоя плакать будет от счастья.

— Жены нет. Есть голодные девушки.

— Дэвушки⁈ — он рубанул тесаком и даже не посмотрел, куда попал. Попал ровно. — Слушай, зачем сразу не сказал! Им самое лучше, бараньи семечки! Сейчас все сделаю, дорогой, не беспокойся.

Пока он рубил и заворачивал в серую бумагу, я спросил про главное:

— А жарить на чём? Мангала раскладной тут продается где-нибудь?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Э… какой такой раскладной? Первый раз слышу! Дарагой! Мангал — это для города, для ленивых. Едешь на природу — берёшь четыре кирпича. Ставишь так, — он показал ладонями коридорчик, — между ними угли из берёзы. Всё! Лучший мангал — земля. Канавку выкопал, и жарь хоть нэ хочу. Шампуры есть?

— Нет.

— Вай. — Он нырнул под прилавок и выложил связку кованых шампуров, тёмных, тяжёлых, с витыми ручками. — Брат делает, по два рубля штука. Держи шесть. Лук, помидоры, огурцы возьми у Ашота напротив, скажи — Гиви послал, он не обвесит.

Я поблагодарил, расплатился.

Ашот не обвесил. Дальше пошло само собой: тархун у его соседа, огурцы из бочки, которые хрустели уже в руках; хлеб, овощи. В сладком ряду я набрал чурчхелы, халвы, вязанку сушёной хурмы и банку мёда в сотах — продавщица дала попробовать с ложечки и следила за моим лицом строже, чем таможенник за декларацией.

Оставалось вино. Я вернулся к Гиви и спросил, где тут винный магазин.

Он оскорбился всем телом.

— Магазине⁈ Там разбавленный компот. — Он оглянулся, поманил меня за прилавок. Под мешковиной я увидел ящик. Тёмные бутылки без этикеток, залитые сургучом. — Виноградный сок. Понимаешь? Дядя в Кахетии делает. Саперави. Такой сок в Кремле не пьют, потому что не знают, где брать. Дать попробовать?

Кто же откажется…

— Дать

Гиви отлил в стакан из открытой бутылки. Я попробовал. Божественно! Вкус плотный, терпкий, с нотами спелых ягод и специй. Настоящая кровь земли… И спасибо, что у нынешних гаишников нет алкотестеров!

— Давай пять бутылок, — сказал я, потом задумался. Какая там крепость у Саперави? Десять градусов, одиннадцать? — Давай семь!

Возьму с запасом.

— Вот это правильно! Вот это молодец… Все дэвки будут твои, красавиц.

Обратно я шёл, как владелец каравана: два носильщика, которых Гиви свистнул мне из-за рядов, тащили мясо, корзины с мясом, овощами, а я нёс шампуры на плече, как ружьё. Толпа у входа за это время не рассосалась, а окрепла. Мартин сидел в машине с лицом человека на электрическом стуле.

— Открывай багажник, — сказал я. — Пикник подготовлен, осталось найти четыре кирпича.

— Кирпича? — переспросил Марти. — Зачем⁈

— Гиви сказал, лучший мангал — это земля. А я склонен доверять специалистам.

* * *

До Стромынки мы доехали за двадцать минут — я гнал по набережным, и Мартин всю дорогу держал купленную хурму, как гранату с выдернутой чекой. Оказалось, что он никогда не пробовал этот фрукт. Общежитие открылось за поворотом — громадный серый корпус в пол-улицы, окна в шесть этажей, из окон музыка, бельё на верёвках между рамами и головы, головы, головы. Пятница, вечер близко, весна. Студенческий улей гудел, возле входа толпились парни и девчонки. Первые курили, вторые на лавках лузгали семечки.

ЗИС я остановил напротив крыльца. Секунд десять улица ещё жила как жила. Потом нас увидели.

Первыми, конечно, снова материализовались мальчишки. За ними подтянулись студенты: парни в рубашках с закатанными рукавами, кто с авоськой, кто с волейбольным мячом. Девчонки были одеты в обычные платья, блузки с юбками, ни одной в штанах или джинсах! Эта толпа отличалась от рыночной, как шампанское от кваса. Там на ЗИС смотрели с опаской — начальство приехало, не к добру. Тут — с восторгом и наглым любопытством. Какой-то очкарик уже вслух читал лекцию про восемь цилиндров, двое спорили, чей это ЗИС — МИДа или киностудии, а рыжий верзила с мячом громко предположил, что приехали снимать кино и сейчас из машины выйдет Столяров.

Вместо Столярова из машины высунулся я и надавил на клаксон. Фаэтон взревел так, что с карниза снялись голуби, а очкарик присел.

В окне на третьем этаже мелькнуло, исчезло, хлопнуло. Через полминуты дверь общежития распахнулась, и на крыльцо вылетели они.

Впереди — моя валькирия. Свежая укладка светлых волос, простое ситцевое платье в мелкий цветочек, явно самое нарядное, тонкий поясок, туго перехвативший талию, — и всё то, что выше и ниже пояска, никакой ситец скрыть был не в состоянии. «Пятый размер» при виде ЗИСа задохнулся и замер вместе с хозяйкой на верхней ступеньке. Хороша она была до безобразия — рослая, статная, с той северной, крупной красотой, которая дается только генетикой. Плюс со вкусом! На шее был красивый голубой платок, повязанный необычным узлом. В руках плащ и сумочка.

За ней стояла подруга. Казашка, тоненькая, в тёмной юбке и белой блузке, две смоляные косы до пояса, скулы как у степной царевны и глаза, которые сейчас распахнулись на пол-лица. Она первой вышла из ступора, вцепилась подруге в локоть и потянула назад, к двери, шепча что-то отчаянное — я с места читал по губам: «Куда, дура, нас же за это…». В руках у нее тоже был белый плащ, а вот сумочки я не увидел.

Валькирия локоть высвободила. Постояла ещё секунду. И пошла ко мне через расступающуюся толпу — подбородок вверх, каблучки стучат по асфальту, вся общага прилипла к окнам.

— А я думала, ты балабол, — сказала она, остановившись у сияющего крыла. — Наговорил с три короба: иностранец, то, се… А ты вот какой.

— Какой?

— Ещё не решила. — Она провела пальцем по хрому и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Но уже явно не балабол.

— Кидайте кости, девчонки. — Я кивнул на задний диван, необъятный, как двуспальная кровать, и подмигнул ей. — Сегодня мы зажигаем.

Пауза. Казашка с крыльца смотрела на меня как на говорящую лошадь.

— Что за выражение такое — «кидайте кости»? — Валькирия нахмурила бровки. — И что мы… зажигаем? Костёр?

Ох уж мне этот языковой барьер длиной в полвека.

— Американский сленг в вольном переводе, — не моргнув, соврал я. — Означает: садитесь, красавицы, вечер будет прекрасным. И костёр, кстати, тоже будет. С шашлыком. Купил барашка

— Сначала, может, познакомимся? — Она скрестила руки, отчего платье натянулось и я с трудом сглотнул слюну. Как бы не закапать грудь…

— Я Кит Миллер. По-вашему, Мельников. А это Мартин Манхофф

Я повернулся к бледному дипломату, которому опять совсем не нравилось всеобщее внимание, спросил на английском:

— Манхофф это же немецкая фамилия?

— Да. Mann — человек и Hof — двор, усадьба. Мои предки приехали в Штаты из Баварии.

— Хм… Выходит он у нас Дворников

Девушки прыснули, они явно поняли наш разговор, да и многие в толпе тоже.

— Хотя звучит, как дворник. Усадьбин?

— Не слышала про такую фамилию — покачала головой «валькирия» — Я Ольга Снегирёва, третий курс факультета журналистики Московского университета. — Отчеканила, как на экзамене, и с вызовом добавила: — Будущий очеркист.

Я чуть не расхохотался от удовольствия. Ольга. То есть Хельга, если вернуть имени скандинавские корни. Я угадал с валькирией буквально, в яблочко, просто по наитию.

— А подругу твою как зовут? Ту, что нас явно боится?

— Сауле! — Ольга обернулась и махнула рукой. — Иди сюда, не съест он тебя! Нормальный американец, Мельников! Это Сауле Ержанова, мы в одной комнате живём. Она с отделения международной журналистики, отличница, между прочим. Не то что я.

— Лучше синий диплом и красная рожа…

— Чем наоборот — подхватила Оля. А мы с ней выходит на одной волне!

— Откуда знаешь наши пословицы? И я не слышу акцента!

Снегирёва подозрительно на меня посмотрела.

— Много учился

Сауле спустилась по ступенькам явно дичась. Ей, как и Мартину, не нравилось всеобщее внимание, греющие уши подружки из студенток. Подошла, кивнула.

— Сауле — это «луч солнца» по-казахски, — сообщила Ольга.

— Вижу, — сказал я чистую правду. А потом не удержался и пропел:

…Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Ночь пройдёт, наступит утро ясное

Знаю, счастье нас с тобой ждёт.

Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,

Солнце взойдёт, солнце взойдёт…

Возле крыльца повисла полная тишина.

— А дальше? — тихо спросила Оля, распахнув глаза.

— Не помню — развел руками я — Старая песня, где-то слышал, а слова запомнил выборочно, только про «солнце взойдет».

«Луч солнца» поджала губы, борясь с улыбкой, и улыбка победила — сверкнула так, что даже Манхофф засмеялся, поинтересовался:

— Что ты сейчас пел? Это из Утесова? Я слежу за советской эстрадой.

— Нет, не из него — я повернулся к девушкам — Кристофер Миллер, — представился я для Сауле. — Для друзей Кит. Издатель, журналист и главный специалист Западного полушария по пикникам. А это Мартин Манхофф, фотограф, человек искусства и большой поклонник советской архитектуры. Мартин, поздоровайся и перестань прижимать хурму к сердцу.

— Добрый день, — сказал Мартин по-русски и покраснел до ушей.

— Я хотела спросить. — Сауле вдруг заговорила впервые, английский у неё оказался чистый, с правильным произношением — Куда именно вы приглашаете двух советских студенток, мистер Миллер?

— На интервью, — сказал я торжественно. — С будущим советской журналистики. Формат выездной: река, шашлык по рецепту Гиви, лучшего человека Центрального рынка, кахетинское вино и закат. Диктофона нет, придётся вам доверится моей памяти. Кстати, куда в этом городе ездят жарить мясо у воды? Вы местность знаете лучше меня.

Девушки переглянулись.

— В Серебряный бор, — сказали они хором и засмеялись оттого, что хором — Но там сейчас еще холодно — добавила Ольга — Может на Ленинские горы?

— Значит едем туда. — Я распахнул заднюю дверцу. — Прошу на борт.

Ольга первой нырнула на кожаный диван первой — с размаху, по-хозяйски, утонула в нём и ахнула. Сауле садилась, как в тыл врага: осмотрела дверцу, порог, меня, и лишь потом опустилась на краешек, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Толпа вокруг загудела, рыжий с мячом что-то восхищённо крикнул, мальчишки повисли на ограде.

— Оля, — донёсся сверху, из окна, дребезжащий женский голос, — Снегирёва! А ну вернись! Я коменданту доложу!

— Докладывайте, Марья Тихоновна! — счастливо крикнула Ольга, привстав и махая всему третьему этажу. — Я еду на свое первое интервью!

— Ура, товарищи — поддержал я Снигерёву

Я газанул и ЗИС рванул по улице.

— Мистер Миллер, — подала голос Сауле, когда Стромынка кончилась, — а вам не кажется, что вы только что скомпрометировали двух комсомолок перед всем университетом?

— Наоборот, — сказал я, ловя в зеркале её строгие глаза. — Я только что сделал вас легендами. Лет через пятьдесят каждая вторая журналистка этого города будет рассказывать внукам, что это она тогда села в чёрный фаэтон у общежития на Стромынке.

Ольга захохотала, запрокинув голову. Сауле отвернулась к окну, но в стекле я видел её отражение. Она улыбалась.