Шашлык доели, вино почти выпито, толстяк из «Кроникл» уже записывал у официанта рецепт хачапури, коверкая слова так, что грузин морщился, как от зубной боли. Самое время было исчезать.

Я наклонился к Мартину.

— Уходим. Через пять минут.

— Куда⁈ — Манхофф поперхнулся тархуном. — Кит, я узнавал у Веры, после обеда по плану автозавод имени Лихачева, цеха, передовики производства…

— Мартин. — Я посмотрел на него с укором. — Ты в этой стране два года. Сколько у тебя рабочих в архиве? Тысяча? Две?

— Ну… много.

— Вот. Завод Лихачева нам не нужен. У нас сегодня по плану пикник. Девушки, река, интервью с будущим советской журналистики. Расставь приоритеты, друг мой.

Он тихо застонал, но по глазам я видел — всё, мой. Оставалось разобраться с Верой.

С ней разбираться не пришлось — её опять взял в оборот Ступин. Отвёл к дверям зала и что-то выговаривал, наклонившись, тыча пальцем в какую-то бумагу; до меня долетало «согласовано», «не положено», «вот тут меняются планы, доведи до делегации». Вера стояла, вытянувшись, и кивала с неподвижным лицом робота. Идеально. Лучшего окна мне не выдумать.

Я вырвал листок из блокнота и написал по-английски: «Вера! Срочное редакционное дело. Вернусь в отель к вечеру, не теряйте. Всё в порядке. К. М.» Подумал и добавил PS: «Вы отлично работаете, Ступин — идиот!». Сложил вчетверо, сунул соседу — долговязому из «Балтимор Сан», разомлевшему от вина и мяса:

— Передай нашей красавице, когда её отпустит вон тот уродливый мужчина. Не раньше. Понял?

— А ты куда? — заинтересовался долговязый.

— Интервью, эксклюзив.

Я представил себе 5-й размер «валькирии». Точно эсклюзив!

— Везёт, — вздохнул он и спрятал записку.

— Уходим по одному, — шепнул я Мартину. — Ты первый, как в туалет. На улице — направо, стой у витрины. Я через три минуты.

— Кит, — просипел он тоскливо, — это нам даром не пройдёт. Всё будет ужасно, вот увидишь.

— Всё будет прекрасно. Иди.

Он пошёл, оглядываясь, как нашкодивший кот. Через три минуты вышел и я — кивнул швейцару, будто на минутку подышать, — и мы зашагали вниз по улице Горького, к Кремлю. Апрельское солнце, витрины, редкие прохожие, пара длинных очередей из магазинов. От «Арагви» до «Националя» ходу минут десять, всё под горку. За нами, метрах в тридцати, не спеша двинулись двое в одинаковых серых пальто. Даже не прятались. Шли, как идёт за хозяином скучающая собака, — по обязанности.

— Видишь? — Мартин страдальчески кивнул назад. — Наружка. Уже доложили небось.

— И пусть докладывают. Мы ничего не нарушаем — два журналиста гуляют по прекрасной весенней Москве.

У «Националя» швейцар — золотые галуны, борода лопатой — шагнул было наперерез Мартину, но я бросил на ходу:

— Это со мной.

И бородач взял под козырёк так, что чуть фуражку не уронил. Слух о жильце президентских апартаментов, надо полагать, дошёл уже до последней горничной.

Внизу, у бюро обслуживания, я протянул в окошко пять двадцаток. Пора было поменять баксы на рубли. Кассирша — строгая дама с башней из волос — пересчитала их дважды, посмотрела каждую на свет, будто я лично печатал их этой ночью в ванной, попросила мой паспорт и принялась заполнять квитанцию. Писала она с нажимом, под копирку, и я успел изучить прейскурант на стене: четыре рубля за доллар. Курс, установленный не рынком, которого нет, а постановлением Совмина СССР от 28 февраля 1950 года. То есть три года назад.

Зато рубли выдали красивые. Сталинские, сорок седьмого года, размером чуть ли не с салфетку — такими хорошо оклеивать стены или проигрывать в покер, в бумажник они лезли с боем. Сверху пачки лежала сотенная: Ленин в овале, водяные знаки, бумага плотная, хрустящая, вся в вензелях и гильошах, как царская ассигнация. Молодое государство рабочих и крестьян печатало свои деньги со старорежимным купеческим размахом. Я сложил их вдвое, распихал по карманам пиджака и почувствовал себя нэпманом.

— Квитанцию сохраняйте, — сказала кассирша тоном, каким сообщают приговор. — Без неё обратный обмен не производится!

Сохраню, куда я денусь. Без бумажки — ты букашка, старая истина, до сих пор работающая.

Я вернулся к стойке администратора, подмигнул мнущемуся рядом Мартину:

— А подскажите, где кабинет директора?

Портье захлопал глазами, но указал: второй этаж, налево.

— Пойдем — махнул я рукой Манхоффу — Пора раскулачить этот оплот капитализма в социалистическом лагере

— Что ты имеешь в виду?

— Жируют тут сильно. А страна не сказать, чтобы богато живет

— Это правда, я поездил по Союзу, еще не везде воронки от бомб заросли.

Директор при виде меня встал из-за стола так резко, будто его пружиной подбросило. Я представил Мартина, уселся на стул для посетителей.

— Чем могу… товарищ… мистер Миллер? — директор нервничал

— Мне нужна машина, — сказал я дружелюбно. — В аренду. На сутки. А может и больше.

Он моргнул.

— Простите… в аренду?

— Ну, напрокат. Я плачу — вы даёте автомобиль. Обычная практика в Европе и Штатах

— У нас… — он достал платок, промокнул лоб, — у нас нет аренды, мистер Миллер. Такой услуги не существует. За гостиницей закреплены автомобили, но это служебный транспорт, для обслуживания…

— Какие машины? — перебил я его.

— Ну… — Он начал загибать пальцы. — Две «Победы». ЗИМ один, для делегаций. «Москвич» хозяйственный. И ЗИС-110Б, парадный, для особых гостей…

— Стоп, — сказал я. — ЗИС-110Б. Это же который с открытым верхом? Фаэтон?

— Так точно, с откидным… Но, мистер Миллер, я никак не могу…

— Можете. — Я улыбнулся ему самой тёплой из своих улыбок и добавил в голос металла. — Позвоните куда следует и скажите, что ваш «особый» гость просит ЗИС. Права у него есть, правда американские. Уверен, вам разрешат.

Он смотрел на меня секунды три, кося глазом, как лошадь на волка. Поглядел на Мартина, как бы ища поддержки. Тот молчал, разглядывая потолок. Потом сел, придвинул один из телефонов — не городской, я заметил, а тот, что стоял отдельно, без диска, — поднял трубку.

— Приемную министра внутренних дел, пожалуйста. Говорит директор Крюков, гостиница «Националь»… — Он понизил голос, но кабинет был мал, и я слышал всё. — Простите за беспокойство. Тут гость… тот самый, из апартаментов Владимира Ильича… просит выделить ему автомобиль на сутки. ЗИС-110Б. Да. В личное, так сказать, пользование… Есть. Жду.

Он прижал трубку плечом и застыл. Сейчас секретарь спросит у Берии, тот даст какую-то команду и… не знаю, льстило мне это или вызывало легкую оторопь. Скорее всего и то и другое.

В трубке послышался голос. Нет, обычный, русский, без кавказского акцента. Директор вытянулся, сидя.

— Да… Есть. Понял. Ключи выдать, держать в курсе. Будет исполнено.

Он положил трубку и посмотрел на меня с тем сложным выражением, с каким смотрят на человека, которого нельзя ни послать, ни обнять.

— Прошу за мной, мистер Миллер. И вы мистер Манхофф.

Гараж «Националя» оказался бывшим каретным — высокие своды, брусчатка, запах бензина. «Победы» жались по стенам, как школьницы на танцах, посередине спал под чехлом ЗИМ. А в дальнем боксе, отдельно, как в алтаре, стоял он.

ЗИС-110Б. Фаэтон.

Чёрный, громадный, сияющий — шесть метров хрома и лака. Верх откинут и уложен гармошкой за задним диваном. Белые шины по кругу, клыкастая решётка радиатора, на капоте — флажковая мачта, ветровое стекло как витрина. Внутри — светлая кожа, дерево, часы. Не машина — океанский лайнер, по недоразумению спущенный на сушу. Такие возили министров обороны на парадах.

— На нём тоже Владимир Ильич ездил? — спросил я и сразу понял, что шутка не уместна.

— Владимир Ильич скончался в двадцать четвёртом году, — сухо сказал директор и снова промокнул лоб. — Машина сорок девятого года выпуска. Восемь цилиндров. Сто сорок лошадиных сил. Бак полный. — Он протянул мне ключи с таким лицом, будто отдавал родную дочь в табор. — Мистер Миллер. Умоляю! Аккуратнее.

— Как с родной, — пообещал я, принимая технический паспорт и засовывая его в карман. У меня дома вообще восьмиколесный Адлер. А он покруче ЗИСа будет.

Мартин, всё это время простоявший у ворот бледной тенью, сел рядом со мной на переднее сиденье и пристегнулся бы, будь тут ремни. Ремней не было. Была светлая кожа, необъятный руль и приборная доска, как у самолёта.

Восьмёрка завелась с полоборота и заворчала — низко, сыто, вполголоса, как очень большой и очень воспитанный зверь. Я тронул педаль газа — лайнер поплыл, качнувшись на рессорах, выкатился из ворот на брусчатку, и швейцар у подъезда вытянулся нам вслед во фрунт.

* * *

Нынешняя Москва оказалась создана для этой машины. Улица Горького — широченная, пустая, ни пробок, ни светофорных гирлянд, редкие «Победы» да грузовики шарахались к обочине, едва завидев в зеркале клыкастую морду правительственного фаэтона. Апрельский ветер бил в открытый салон, пахло весной, солнце горело на хроме.

А чего бы, собственно, не притопить?

Я прибавил. Лайнер отозвался охотно — шесть литров под капотом проснулись, заурчали громче, стрелка спидометра поползла: шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. Машина шла по пустому проспекту, как утюг по простыне, — тяжело, гладко, неудержимо. Сзади, метрах в ста, отчаянно тянулась за нами серая «Победа» наружки — уже не скучающая, явно со вспотевшим и матерящимся экипажем.

— Кит… — Мартин вцепился одной рукой в дверцу, другой в сиденье. Он был мокрый не хуже директора. — Кит, пожалуйста, не надо. Прошу тебя. Это всё очень плохо кончится!

— Это ещё почему?

Я еще вжарил.

— А вдруг авария⁈ Правительственная машина! Ты понимаешь, что будет? Скандал, нота, меня же… меня вышлют из страны в двадцать четыре часа! Тебя тоже.

Да тебя и так вышлют, дружок, подумал я, добавляя газу. У СССР регулярно были взаимные высылки дипломатов тире шпионов со Штатами.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал.

* * *

Я посмотрел в зеркало заднего вида, «Победа» окончательно пропала из поля зрения. Ну, парням теперь выпишут люлей на Лубянке… Надо будет им подгон какой-нибудь сделать, извиниться. Работа у них трудная, зачастую неблагодарная. Судя по воспоминаниям оперативников, 7-е управление в КГБ не будет котироваться, хотя за всю историю (в отличии от других управлений!) там не будет ни одного предателя. Это о многом говорит…

— Куда мы едем? — поинтересовался Мартин, когда я свернул с проспекта

— На рынок. К охмурению комсомолок надо подготовиться.

Постовой у Цветного бульвара вытянулся, взял под козырёк, когда фаэтон промчался мимо.

Мы вкатились на площадь перед рынком и встали у главного входа, прямо под знаком «стоянка запрещена». Выглядел он иначе, чем в будущем — круглый знак с красной каймой и косой полосой.

— Кит, — сказал Марти страдальчески, — нас же сейчас увидит вся Москва!

Вокруг начали собираться люди. Первыми появились вездесущие мальчишки.

— В этом и смысл. Сиди тут. Бди.

— Что делать, если подойдёт милиция?

— Улыбайся и молчи. С такими номерами на такой машине милиция подходит только чтобы спросить, не нужно ли чем помочь.

— А если…

— Мартин, да что с тобой⁈ — оборвал я страдания Манхоффа — Ты точно из свободной Америки? Или уже тут начал ходить на заседания парткома и выполнять распоряжения Президиума ЦК?

— Я просто удивляюсь тебе! Это очень непростая страна, со сложной историей, опасными спецслужбами, а ты себя ведешь…

— Ну как?

— Как дрессировщик, который первый раз видит тигра, но уже сразу дергает его за усы! У тебя вообще есть какие-нибудь тормоза?

— Ага, вон там — я ткнул пальцем в ноги, где располагалась педаль тормоза — Барабанные, очень тугие. Еле остановился.

Мартин только покачал головой.