Питер в окне автомобиля производил странное впечатление. Пустынный, никаких толп туристов, немного сосредоточенных горожан, чутка общественного транспорта. И подавляющая архитектура Невского.

Возле уха продолжал бубнить Игнатьевич:

— … сегодня Эрмитаж, четыре часа, экскурсовод из научных сотрудников, лучший. Потом «Аврора», нахимовцы, они уже подготовлены. Только просили без острых вопросов, как в Правде. Все-таки подростки. Гостиница «Астория», номер люкс, лучший, окна на площадь.

— А завтра?

Он открыл папку.

— Завтра было предприятие. Но нам передали из Москвы, что вы просили заменить на Петергоф.

— Просил.

Кулагин помолчал.

— Мистер Миллер, — сказал он осторожно. — Я, конечно, отвезу. Куда скажете, туда и отвезу, у меня распоряжение. Но я обязан вас предупредить.

— Предупреждайте.

— Фонтаны не работают.

Я повернулся к нему.

— То есть как не работают? Мне сказали, их пустили в сорок шестом.

— Пустили, — согласился он. — И работают они с мая по октябрь. — Он развёл руками. — Это же самотёк, вода идёт из Ропшинских ключей по каналу, двадцать с лишним километров. На зиму всё перекрывают и спускают, иначе трубы порвёт. Сейчас апрель. Их запустят числа с двадцатого мая. Как еще погода будет…

Вера рядом со мной пожала плечами.

— Извини, — шепнула она. — Я думала их уже пустили.

— Ничего, поглядим Петергоф без фонтанов. Хотя конечно…

— И вот ещё что, — продолжал Кулагин. — Дворец там… в нем реставрация идет, мистер Миллер.

— Просто Кристофер.

— Хорошо. Так вот насчет Петергофа. Может поменяем на Павловск? Там немцы тоже все порушили, но уже почти все восстановлено.

Я задумался.

— А Самсон?

— Самсон стоит! — обкомовец оживился. — Его в сорок седьмом заново отлили, по фотографиям и по обмерам, шесть с половиной тонн бронзы. Везли из Ленинграда на грузовике, народ вдоль дороги стоял. Он есть. Только воды в нём сейчас нет.

— Я уже понял.

Посмотрел в окно.

Мы ехали по Невскому. Он был широкий, серый и очень красивый, и на фасадах еще были видны следы от штукатурки, которой заделывали выбоины от взрывов снарядов.

— А Царское Село?

— Тоже могу, — сказал Кулагин. — Только и там стройка. Леса, мусор, рабочие. Екатерининский дворец разбит, там сейчас консервируют, чтобы не осыпалось дальше, реставрация только запланирована на следующую пятилетку. Янтарной комнаты нет вообще, её вывезли немцы, и где она — никто не знает.

— Ищут?

— Ищут, — сказал он. — Восьмой год. Но все никак.

Помолчали.

— Поедем в Петергоф, — сказал я. — Хоть по парку погуляем..

Кулагин посмотрел на меня непонимающе.

— Пётр Игнатьевич, вы не думайте, что я чудак. Фонтаны у нас в Америке есть. А вот бронзовый Самсон, которого отлили заново через два года после войны в разорённой стране и повезли на грузовике, а люди стояли вдоль дороги, — вот этого у нас нет.

Он молчал секунды три.

Потом снял шляпу, зачем-то повертел её в руках и надел обратно.

— Понял, — сказал он.

«Астория» стояла на площади, лицом к собору.

Номер мне дали угловой, на третьем этаже, и он был не хуже сто ленинского седьмого в «Национале»: высокие потолки, лепнина, мебель карельской берёзы, ковёр во всю комнату, ванная в мраморе. И два окна.

Пока Кулагин объяснял Вере расписание, а коридорный разбирал багаж, я подошёл к тому, что смотрело на площадь.

И минут пять просто балдел от вида.

Прямо передо мной, через площадь, стоял Исаакиевский. Громадный, тёмно-серый, в утренней дымке, с колоннами в обхват в три человека и золотым куполом, который тут единственный давал цвет. Купол был закрашен — кажется во время блокады его мазали серой краской, чтобы не давал ориентир немецким артиллеристам, — и краску, судя по всему, ещё не всю сняли: золото проступало пятнами.

А посередине площади, между собором и мной, стоял всадник.

Николай Первый. Конь на двух точках опоры, вздыбленный, император в каске с плюмажем, парадный, прямой, с идеальной осанкой. Постамент в аллегорических фигурах. Странно, что его не убрали после революции…

Я стоял у окна и думал о нём.

Тридцать лет на троне. Начал с картечи по своим солдатам на Сенатской площади — отсюда, кстати, пять минут пешком. Завёл Третье отделение, то есть первую в этой стране политическую полицию в современном смысле. Держал цензуру такую, что Пушкина правил лично. Задушил Польшу. В сорок девятом послал армию в Венгрию — гасить революцию по просьбе чужого императора, и после этого его прозвали жандармом Европы….

А ещё при нём построили первую железную дорогу, эту самую, по которой я приехал. И этот собор достроили при нём же.

Обычный набор, если вдуматься. Порядок, дороги, соборы — и Третье отделение, чтобы никто не спутал, чей это порядок.

И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.

А правильно ли я поменял ход истории в родной стране? Не станет ли Берия теперь таким Николаем-палкиным, новым жандармом Европы?

И сделал я это, потому что он пообещал закончить войну и потому что мне понравилось, как он ест хинкали. Гедонист и жизнелюб.

А что будет, если он выиграет?

Я знаю, что было при том, кто победил в этой схватке на самом деле. Знаю про доклад на съезде, про то, как выпустят и вернут людей, про то, как оттает страна и как полетит первый человек. Знаю и про другое — про танки в Будапеште, про расстрел рабочих в Новочеркасске, про ракеты на Кубе и про то, как мир будет висеть на волоске тринадцать суток. Хрущевский волюнтаризм, хорошее слово, кстати.

А про этого я не знаю ничего.

Я знаю только, что он умён, циничен и понимает про экономику больше всех в Президиуме. Что он готов договариваться с Западом. Что он выпускает людей из лагерей и запрещает бить арестованных. Но до этого, он много кого репрессировал…

И ещё я знаю, что позавчера ночью в бассейне на Качалова Судоплатов предложил решить вопрос с тремя членами Президиума при помощи грибочков, и никто за столом не удивился, не возмутился. И что я не услышал, чем это кончилось, потому что меня отправили наверх.

Человек с таким прошлым, дошедший до самого верха, — это и есть готовый жандарм. Только у Николая Первого было Третье отделение и жандармский корпус, а у этого будет госбезопасность, погранвойска, миллион человек под ружьём и атомная бомба.

Николай Павлович душил Европу конницей. Этот, если захочет, сможет — чем угодно. Одних танков наклепали десятки тысяч, стоят, ждут своего часа рвануть к Ла-Маншу.

Я стоял у окна в номере с видом на всадника и впервые за неделю подумал, что, может быть, я не спас никого. Может я так накосячил, что Карибского кризиса долго ждать не надо, начнут кидаться атомными бомбами уже в этом году. Какой-нибудь кризис в Берлине, Даллес не послушает Берию насчет отозвать агентуру и пошло- поехало.

— Кристофер! — позвала Вера из комнаты. — Пётр Игнатьевич спрашивает, завтракали ли мы? Я сказала, что нет.

— Ресторан Астории открыт — тут же встрял обкомовец — Если хотите, я составлю компанию.

Ну да, чтобы этот пузан отказался от икорки в Астории…

* * *

Завтракали в ресторане «Астории» — зал с колоннами, пальмы в кадках, скатерти в пол. Прямо московская Прага, только в Питере.

Подали то же, что везде: яичницу, сёмгу, икру, кофе. Разница была в Вере.

Она ела и не поднимала глаз. Каждый раз, когда я к ней обращался, отвечала на два тона тише обычного, была очень задумчивой. Кулагин, сидевший третьим, ничего не заметил и всё время пытался предложить нам добавки, не забывая и про себя. Наяривал икорку он так, что за ушами трещало.

Я под столом положил ладонь на колено Вере. Она вздрогнула, посмотрела на меня и наконец улыбнулась. Видимо вспомнила наши ночные развлечения. И наверняка подумала, что никакого будущего у нас нет — улыбка тоже была грустной.

Эрмитаж занял четыре часа и вымотал меня сильнее, чем баня у Берии.

Экскурсовод оказалась пожилая, маленькая, в очках на цепочке, и знала всё. Исаак родил Иакова — вот это все в режиме нон-стоп…

Она провела нас по Иорданской лестнице, через тронный зал, через галерею двенадцатого года, и говорила без пауз, а Вера переводила, хотя переводить было незачем. Но Мыскина сказала, что так со мной она совсем потеряет профессиональные навыки, так что потерпи.

Прохаживаясь по Эрмитажу, я обращал внимание не на картины.

Запомнил, что паркет местами заменён свежими досками — не в тон, светлыми пятнами. Что в некоторых залах пусто, и на стенах остались тёмные прямоугольники. Что окна кое-где до сих пор в фанере.

Спросил.

Экскурсовод сказала: коллекцию вывезли в сорок первом двумя эшелонами, в Свердловск. Вернули в сорок пятом. За блокаду в здание попало больше тридцати снарядов и авиабомб, и сотрудники жили тут же, в подвалах, и умирали тут же, и хоронить их возили на Пискарёвку.

И добавила, что рамы во время войны оставляли висеть пустыми. Специально. Чтобы вернуть картины на свои места.

Вот это я и запомнил.

* * *

К обеду распогодилось.

Ветер стих, небо разъяснилось, и над городом встало то самое питерское солнце — низкое, но яркое, от которого всё делается позолоченным по краям. Кулагина я отправил обедать, машину отпустил и сказал, что мы пройдёмся, пообедаем где-нибудь в городе. Обкомовец скептически на меня посмотрел. Видимо, с общепитом в Ленинграде было не очень.

И мы пошли по Невскому.

Сразу заметил вот что.

Ленинградцы ходили по левой стороне.

Я заметил это минут через десять: правая пустая, левая идут пешеходы, сразу не догнал, спросил у продавщицы мороженого.

Та объяснила буднично: в блокаду немцы били по Невскому с юга, и левая сторона была прикрыта домами, а правая простреливалась. На стенах ещё висят таблички, дальше пойдете — увидите.

Мы прошли квартал, и я эту табличку нашёл.

Синяя, с трафаретными буквами. Про то, что при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна.

Война кончилась восемь лет назад. Табличка висит. И город по ней до сих пор ходит.

Дальше было хорошо.

Мы дошли до Казанского с его колоннадой, потом до канала, наконец, до Дворцовой. Я все никак не мог привыкнуть к пустоте города. А потом начал ее ценить. Никаких тебе ряженых Петров и Екатерин, назойливых продавцов туров, бесконечных гомонящих китайцев… Лепота!

Потом вышли на набережную.

Нева ещё несла местами лёд — битый, с серыми полями, которые медленно шли к заливу и стукались об опоры мостов. Пахло водой и морем.

Вера ожила.

Она вертела головой, дёргала меня за рукав и показывала: смотри, вон Кунсткамера, а вон Ростральные колонны, их зажигают по праздникам, а вон Петропавловка, туда завтра. Волосы у неё опять выбились, и она перестала их поправлять. Пальто расстегнула. Разрумянилась.

— Ты была тут раньше?

— Один раз. С группой венгров. Мы ходили строем по маршруту.

— А теперь?

— А теперь я гуляю, — сказала она — Как бы я тут хотела жить!

— Хочешь договорюсь?

Я внимательно посмотрел на Мыскину, а та покачала головой.

— У меня дома больная мама

— Перевезем и маму. Чем она болеет?

— Сложный варикоз вен. Ноги.

— Давай я хотя бы насчет нее договорюсь.

— Кит, не волнуйся ты так! Ее лечит хороший врач. Лучший. Смотри, какое облачко! В форме зайца!

Мы съели еще по мороженому — она уверяла, что ленинградское лучше московского, и я, честно говоря, разницы не уловил, но спорить не стал.

На Аничковом мосту она заставила меня рассмотреть всех четырёх коней и рассказала, что немецкие снаряды в них попадали и следы оставили специально, не заделали.

— Ты ведь скоро уедешь и мы расстанемся навсегда? — внезапно спросила Вера, когда я фотографировал ее возле Храма На Крови. Тот был весь обшарпанный, покоцанный.

— Почему навсегда? — замешкался я, испортив кадр — Я приеду еще в Союз. Даю тебе слово.

— Точно? Не врешь? Ну ка… посмотри в глаза.

Я выдал самый честный взгляд из всех возможных.

— Верю!

— У тебя с твоим именем по-другому и нельзя!