«Аврора» стояла совсем не там, где я привык — у Петроградской набережной, напротив Нахимовского училища.

И она была меньше, чем я ожидал. Серый корабль с тремя трубами, довольно потрёпанный, с флагом на корме. К борту вёл трап.

Нахимовцы были построены на палубе.

Человек тридцать, от двенадцати до пятнадцати лет, в чёрных форменках с синими воротниками, в бескозырках с ленточками. Стояли ровно, замерев, и глазами ели меня так, что мне стало неловко. Накрутили их тут здорово…

Начальник училища — капитан первого ранга, сухой, с орденами — доложил, что воспитанники построены для встречи.

Я предложил вольно.

Дальше пошло по явно отработанной программе. Провели по кораблю: боевая рубка, машинное, кубрик, носовое орудие, из которого был дан сигнал к штурму Зимнего. Как говорится, один холостой выстрел с «Авроры» — и 70 лет последствий. Ладно, теперь то все будет точно по-другому. Бабочек в прошлом я раздавил прилично. Показали книгу почётных посетителей. Но расписаться не дали, похоже я не тянул на почтеного. Тут отношение было такое, же как и с обкомовцем. Позвонили, накрутили, а деталей сообщить позабыли или вовсе не захотели. Какой-то важный американец и все, разбирайтесь сами…

Мне рассказали про Цусиму, про семнадцатый год и про то, что в блокаду с крейсера сняли орудия и поставили на берегу, а сам он стоял в Ораниенбауме и его расстреливали немцы с воздуха, и он сидел на грунте с пробитым бортом.

Про это я не знал.

А потом я спросил у капитана, можно ли поговорить с ребятами.

Он разрешил, мальчишек распустили из строя, и они обступили нас полукругом — сначала стеснялись, потом осмелели. Особенно после того, как я сообщил, что приехал из Штатов.

Вопросы посыпались один за другим.

Правда ли, что в Америке у каждого автомобиль? Какая у меня модель? Сколько стоит моя машина? Пришлось на месте вспоминать курс, переводить в рубли. Впечатлил. Правда ли, что там небоскрёбы в сто этажей и видел ли я океан?

Один спросил, есть ли у нас авианосцы и сколько?

Другой, помладше, с оттопыренными ушами, поинтересоваться, страшно ли было воевать с немцами?

Я честно сказал, что я не воевал, потому что был еще маленький.

— А отец?

— Отец тоже не воевал.

Пацаны посмотрели на меня, как на дно — я сильно упал в их глазах.

Тогда я спросил у них сам.

— А вы почему сюда поступили учиться?

Ответы были разные. Хочу быть моряком. Отец был моряк. Брат в училище. У одного: направили.

А один — тот самый, с ушами — сказал:

— У меня папа на Балтике погиб. В сорок втором.

И замолчал.

Я посмотрел на них тридцать человек и вдруг сообразил очевидное.

Судя по тому, что рассказал мне капитан, училище открыли в сорок четвёртом. Открывали его для тех, у кого никого не осталось. Половина стоящих передо мной мальчишек — сироты, и не просто сироты, а блокадные и фронтовые.

И вот они стоят на палубе крейсера, в отглаженных форменках, и спрашивают меня, сколько стоит автомобиль в Калифорнии…

Я вынул Кодак и спросил у капитана первого ранга, можно ли сфотографироваться?

Он подумал и разрешил.

Я снял их всех вместе, у носового орудия. Потом отдельно — того, с ушами. Он выпрямился и сделал такое лицо, что я чуть не рассмеялся: подбородок вверх, глаза в объектив, руки по швам.

— Как тебя зовут?

— Нахимовец Гришин, товарищ американский журналист.

— А по имени?

— Колька, — сказал он и сразу застеснялся.

Я пообещал, что пришлю карточку в училище.

Капитан посмотрел на часы и сказал, что через двадцать минут обед и что если гости не побрезгуют, то милости просим.

Мы не побрезговали.

Столовая была в самом здании училища на берегу — длинный зал с высокими окнами, портретами адмиралов по стенам и лозунгом над раздачей про то, что советский моряк должен быть здоров и вынослив.

Столы на десять человек. Скатерти клеёнчатые, приборы разложены по линейке — я не преувеличиваю, там были одинаковые расстояния, и кто-то их явно выравнивал.

Воспитанники вошли строем и по команде.

Встали каждый у своего места, руки по швам. Дежурный доложил. Прозвучало «садись», и тридцать человек сели одновременно, с одним общим стуком скамеек.

Я поймал себя на том, что тоже чуть не встал по стойке. Дальше было «к приему пищи приступить!».

Кормили обильно.

Борщ — настоящий, густой, со сметаной, в котором ложка если и не стояла, то держалась под приличным углом. Макароны по-флотски: крупные, с фаршем, с луком, обжаренные. Хлеб чёрный и белый, нарезан заранее и разложен веером. Компот из сухофруктов в гранёных стаканах. И на каждом столе — тарелка с квашеной капустой, к которой никто, кроме меня, не притронулся. А я прям захотел пару баночек выпросить и увезти с собой в Штаты. Угостить гостей поместья под водочку. Можно даже устроить «Русский вечер»! Подумал и расстроился собственным мыслям. Тут парни-сироты пережившие блокаду и я с зайками под водочку…

Ел я с удовольствием и добавки попросить не постеснялся. Вера тоже на отсутствие аппетита не жаловалась. Нагулялась…

Дежурный по столу — мальчишка лет четырнадцати — разливал борщ половником, и делал он это так серьёзно и сосредоточенно, будто от точности налива зависела боеготовность Балтийского флота.

Я спросил у соседа справа, всегда ли так вкусно?

Тот подумал и ответил, что борщ по вторникам и пятницам, а в среду рассольник и он хуже. Сказано было тоном, не допускающим обсуждения.

Разговаривали за столом мало. Точнее вообще молчали.

Не потому, что стеснялись меня, — просто не полагалось.

Я повернулся к капитану.

— У вас за едой всегда так тихо?

— Столовая — не место для болтовни — сказал он, как отрезал.

И, спохватившись, добавил, что на гостей, разумеется, не распространяется.

Я решил воспользоваться этим исключением:

— Скажите, а сколько у вас воспитанников с боевым опытом?

Капитан поставил стакан и посмотрел на меня уже иначе.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Правильный. Обычно спрашивают про подвиги и героев. В первом наборе, в сорок четвёртом, таких было девять человек. — Он говорил, глядя в зал. — Двое юнг с Балтики. Трое сынов полка, армейских. Один с Ладоги, с трассы. Остальные — из партизанских отрядов, из Псковской и Новгородской областей.

— Дети из партизанских отрядов?

— Связные. — Он пожал плечами. — Мальчишке легче пройти через посты, чем взрослому.

— И они сейчас здесь?

— Все выпустились, служат… — Он помолчал. — А в нынешнем наборе никого. И это хорошо, товарищ Миллер. Это значит, что война совсем кончилась.

Я кивнул. Воронки заросли, а взорванные дворцы… их отремонтируют, станут еще лучше, чем были.

— У нас еще на Соловках была школа юнг. С сорок второго. — капитан крутил стакан, нахимовцы ели и грели уши. — Брали с пятнадцати лет, а шли и с четырнадцати, прибавляли себе год, кто как. Учили шесть месяцев: радисты, рулевые, мотористы. Потом на корабли, в основном на торпедные катеры. Их несколько тысяч прошло за войну.

— А потери?

Он посмотрел на меня.

— Значительные, — сказал он.

И не стал уточнять, а я не стал спрашивать.

— Вон тот, — капитан кивнул подбородком куда-то в середину зала, — второй от края, рыжий. Его отец служил на «Марате». Он в блокаду с матерью зимовал, мать умерла в феврале сорок второго. Его нашли в квартире через четыре дня.

Я посмотрел на рыжего.

Тот сосредоточенно доедал макароны и был совершенно обыкновенный. Уши торчали, вихор не лежал, жилистый.

— Он знает, что вы про него рассказываете?

— Знает. Тут все про всех знают. — Капитан отодвинул тарелку. — Вы поймите, товарищ Миллер, что это за место. Оно называется училище, устав, форма, подъём в семь, отбой в двадцать два. А начиналось оно как приют. И, между нами говоря, до сих пор им остаётся.

— В смысле?

— В прямом. У половины никого нет. Летом отпуск — они разъезжаются к тёткам и бабкам, а те, к кому ехать некуда, остаются здесь, и мы их возим на дачу под Зеленогорск. И ёлку им на Новый год ставим сами.

Дежурный уже подал команду закончить прием пищи и тут в дверь столовой вбежал молодой моряк.

Лейтенант, в очках, и лица на нём не было. Он пробежал между столами, не глядя ни на кого, наклонился к капитану и что-то сказал ему на ухо — коротко, слов десять.

Капитан не переспросил.

Он просто тоже изменился в лице. Стал старше лет на десять и посмотрел на меня — быстро, на долю секунды, и тут же отвёл глаза.

Что-то случилось!

Капитан кивнул лейтенанту.

— Включай.

Тот схватил табуретку от ближнего стола, поставил под репродуктор в углу — обычная чёрная тарелка на кронштейне — и дотянулся до регулятора.

И вывернул громкость до отказа.

Из тарелки пошла музыка.

Медленная, струнная, тяжёлая. Траурная. Капитан смотрел в пол.

Вера схватила меня за рукав, прошептала:

— Кристофер! Что-то случилось.

Она не договорила.

Музыка оборвалась.

И заговорил тот голос.

Я его знал, конечно. Его знал весь мир — тяжёлый, медленный, с этой невозможной паузой между словами, которую невозможно подделать. Левитан.

— Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза.

Пауза.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров Союза Советских Социалистических Республик и Президиум Верховного Совета СССР с чувством глубокой скорби извещают партию и всех трудящихся Советского Союза о тяжёлой утрате, постигшей нашу Родину.

Пауза.

— Девятого апреля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года при заходе на посадку в районе города Иркутска потерпел катастрофу самолёт, на борту которого находилась партийно-правительственная делегация Союза Советских Социалистических Республик, направлявшаяся для переговоров с делегацией Китайской Народной Республики.

В зале кто-то ахнул — коротко, и тут же зажал себе рот.

— Трагически погибли:

Председатель Совета Министров Союза ССР, секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза товарищ Маленков Георгий Максимилианович.

Первый заместитель Председателя Совета Министров Союза ССР, Министр иностранных дел Союза ССР товарищ Молотов Вячеслав Михайлович.

Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза товарищ Хрущёв Никита Сергеевич.

Первый заместитель Председателя Совета Министров Союза ССР, Военный министр Союза ССР, Маршал Советского Союза товарищ Булганин Николай Александрович.

Я стоял и слушал, и мне казалось, что я оглох.

— Заместитель Министра иностранных дел Союза ССР товарищ Кузнецов Василий Васильевич.

Заведующий отделом Центрального Комитета КПСС товарищ Суханов Дмитрий Николаевич.

Ответственные работники аппарата Центрального Комитета КПСС и Министерства иностранных дел товарищи Ковалёв, Федоренко, Рощин.

Экипаж самолёта под командованием Героя Советского Союза полковника авиации Рублева.

Пауза.

— Партия и народ понесли тяжёлую утрату. Из жизни ушли выдающиеся деятели Коммунистической партии и Советского государства, верные сыны нашей партии, соратники и ученики Владимира Ильича Ленина, всю свою жизнь беззаветно отдавшие великому делу строительства коммунизма.

Пауза.

— Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Советское правительство заявляют, что в этот тяжёлый час партия и народ теснее, чем когда-либо, сплотят свои ряды. Никакие утраты не могут поколебать монолитного единства нашей партии и её ленинского руководства.

Пауза.

— Для организации похорон образована Правительственная комиссия. Председателем комиссии назначен министр внутренних дел товарищ Берия.

Ещё одна пауза, самая длинная.

— В связи с постигшей нашу страну тяжёлой утратой объявляется всенародный траур.

И опять пошла музыка.

В столовой не двигался никто.

Тридцать мальчишек в форменках застыли за столами как восковые фигуры.

Приехали… Берия разом разобрался со всей верхушкой. С охраной и экипажем самолета он убил человек двадцать! А то и больше. Вот тебе бабушка и Юрьев день!

Конец седьмого тома. Начало 8-го уже на АТ =