В купе Вера не только себе уже застелила постель — аккуратно, углами внутрь, но и мне тоже. Села на своём диване, подтянув колени под халат.

Я закрыл дверь. Щёлкнул замок.

— Это правда Шостакович? — спросила Вера.

— Правда.

— Господи. — Она прижала ладонь к щеке. — Я его в консерватории видела в сорок восьмом, издали. У нас потом на курсе объясняли, почему его музыка формалистическая, а я сидела и думала, что ничего не понимаю.

— И как, поняла потом?

— Нет.

Поезд качнуло на стрелке. Лампа под абажуром мигнула и загорелась ровно. И тут в дверь постучали.

Это была проводница и она принесла чай — два стакана в подстаканниках, сахар кусками на блюдце, сушек горкой. Посмотрела на два аккуратно застеленных дивана, ничего не сказала и вышла.

Вера дождалась, пока мы останемся вдвоем, сказала:

— Она напишет

— Кто?

— Проводница. В этом поезде проводницы пишут. Обязательно. — Она размешала сахар.

— И что напишет?

— Что сопровождающая ехала с объектом в одном купе. Потом еще и простыни на предмет пятен осмотрит.

Я сел напротив, взял свой стакан. Чай был крепкий и обжигающий.

— Вера. Хочешь, я сейчас пойду и попрошусь в другое?

Она подняла глаза.

— И что это изменит?

— Ничего, — согласился я. — Но ты сможешь написать, что настояла. Проявила партийную принципиальность и высокие моральные качества советской женщины. Не поддалась напору капиталиста-миллионера.

Она посмотрела на меня долго, потом отвернулась к тёмному окну.

— Не надо, — сказала она. — Сиди.

Разговорились мы через полчаса, когда чай кончился, а поезд вышел на прямую и пошёл ровно, без поворотов.

Вера спросила про Калифорнию, я ответил, что могу рассказывать только сидя рядом, тихо и на ушко. Сработало. Мне дали разрешение пересесть. Ушко сразу покраснело. Начал я — про Лос-Анджелес, про то, как меня отчислили из универа, как я работал курьером, про океан, про Ларри, про то, как покупал первую машину. Наврал ровно там, где надо, и не наврал там, где не надо.

Она слушала, подперев щёку.

Потом спросила, был ли я женат.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

Я подумал, как ответить, и решил ответить честно, потому что она бы почувствовала.

— Потому что у меня всё время дела. И потому что я сволочь, а сволочи женятся поздно.

Вера засмеялась.

— А ты? — спросил я.

И она перестала смеяться.

Долго крутила пустой подстаканник в пальцах. Потом поставила его на столик, отодвинула и сказала:

— Я была замужем.

Я молчал.

— Полтора года. — Она смотрела не на меня. — Его звали Аркадий. Аркадий Мыскин, я его фамилию и ношу до сих пор, свою девичью не вернула, было некогда, а потом стало всё равно.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. В том-то и дело.

Она подтянула колени выше. Я положил на них руку, Вера покраснела. Шампанское, что мы пили в театре еще давало о себе знать, я думал смогу ли заскочить в этот «уходящий поезд»…

— Мы познакомились в институте, на четвёртом курсе. Он был с германского отделения, старше на два года, высокий, красивый, всё знал. Играл на аккордеоне. Мы поженились через полгода, я была влюблена так, что не спала сутками.

— И?

— И его распределили. Куда-то — я до сих пор точно не знаю куда, что-то по линии… короче, я не могу об этом рассказывать. Да он и не рассказывал, а спрашивать было нельзя. Сначала уехал на месяц. Потом на три.

Она опустила коленки, я чутка продвинулся под ночнушкой.

— А когда возвращался, был чужой. Не злой, не пьяный, не грубый — просто чужой. Как будто вместо него приезжал очень вежливый человек, который знает, где у нас чашки и куда класть грязное белье.

— И вы разошлись.

— Мы даже не ссорились. — Она пожала плечом. — Он однажды приехал, сел за стол и сказал: Верочка, давай не будем врать друг другу. Я согласилась. Через месяц подали заявление.

— Давно?

— Три года

Я присвистнул про себя. Три года — это много.

— И с тех пор?

Вера посмотрела на меня и слегка улыбнулась. Невесело.

— А с тех пор, Кристофер, у меня работа.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Она откинулась к стенке, попыталась убрать мою руку, но не смогла. Смирилась — Ты не понимаешь, что это за работа. Я сопровождаю иностранцев. Ты знаешь, что это значит для замужества? Это значит, что за меня никто не пойдёт. Ни один человек с приличной анкетой не женится на женщине, которая ездит по стране с американцами и пишет об этом отчёты. Ему просто объяснят, что не надо.

— А неприличный?

— А неприличный мне не нужен. — Она усмехнулась. — Вот и вся арифметика, как ты вчера сказал.

— Могла бы найти кого-то в МИДе…

— В нашем отделе бабье царство, никого нет. Пара женатиков и все.

За окном пролетел переезд — три вспышки красного и звонок, оборвавшийся сразу.

— Был один, — сказала она вдруг. — В пятьдесят первом. Инженер, из Ленинграда, между прочим. Хороший. Ходили полгода, он мне цветы носил, представляешь, зимой, откуда-то доставал.

— И что?

— И ничего. — Вера смотрела в стакан. — Он взял и уехал по распределению в Куйбышев. Сказал, что напишет. Не написал.

Прям проклятие какое-то… Мужики у нее пропадают через командировки и распределения.

— Дурак.

— Не дурак, — сказала она. — Умный. Ему тоже объяснили.

Одну руку я продолжил двигать по колену, задирая подол, второй, убрал ей за ухо ту самую прядь, которая не желала держаться с самого утра.

Она замерла. Кожа под пальцами была горячая, ее всю потряхивало. Она даже губу закусила. Поцеловать? Или рано? А, была не была. Я наклонился вперед, поцеловал. Коротко, но с языком. Потом сам разорвал контакт.

Провёл пальцами по волосам, от виска назад, и вынул одну шпильку. Потом вторую. Она следила за моей рукой, не двигаясь, и дышала так, что было слышно.

Волосы упали ей на плечи. Я еще раз поцеловал. Теперь глубоко, положив руку на шею. И она ответила!

Тут уже я мешкать не стал, продвинул правую руку по ее ноге до заветной цели, нащупал краешек трусиков. Подлез туда пальцами.

— Кит, подожди, я…

Тут главное не ослаблять напор. Иначе может уболтать сама себя. Я закрыл рот новым поцелуем, мой палец проник в горячую промежность, попал внутрь. Вера попыталась сжать ноги, но это только усугубило все, я нащупал клитор, стал его поглаживать.

— О, боженьки!

Зрачки у девушки стали огромными, румянец заполнил щеки и шею. Вот так атеистки-коммунистки становятся верующими.

Теперь она была моя, главное не останавливаться, гладить, целовать…

И я уже не торопился.

Развязал пояс халата и не снял, а просто раскрыл — под ним была простая ночная сорочка с узкими бретелями. Я провёл ладонью по плечу, спустил халат до локтей, потом вниз отправилась и комбинашка. Открылась крупная грудь, а-ля груша. С большими сосками и ареолами вокруг. Ими то я сразу и занялся. Это был второй удачный ход. Рука Веры тут же полезла к моим брюкам. Девушка умела расстегнула пуговицу, ширинку, потрогала напрягшийся член. Даже поводила туда-сюда ладонью. Точно была замужем!

Сама легла на кровать. Мне осталось только сдернуть с нее трусы, раздеться. Я даже не торопился, знал, что она уже никуда не денется. И не будет этого бабского «я не такая, я жду трамвая…». Задрал ей ноги и согнув их в коленях, начал водить членом по киске не проникая, однако глубже. Наконец Вера не выдержала. Застонав, снова ухватив член засунула его в себя, одновременно выгнувшись навстречу…

И это было нечто! Немного освоившись и поняв ритм, Вера сама начала меня целовать, гладить, направляя мои толчки так, как ей было нужно. Спустя минуту или две она бурно кончила, отвернувшись и закусив подушку зубами, чтобы не застонать. А я остановился, не зная, что делать. Продолжить в этой позе или поменять? В купе было тесно, особенно не развернешься на односпальной кровати. Но Вера умудрилась. Придя в себя, она вывернулась из под меня, окончательно скинула халат и ночнушку. Потом глядя на торчащий член, спросила:

— Как ты хочешь? У вас в Америке…

— Да причем тут Америка? — засмеялся я, разворачивая ее к себе спиной и наслаждаясь видом круглой, упругой попки — Все как везде.

— Тогда чего ты ждешь? — Вера погладила себя по ягодице. Серьезно? Это точно она сжимала пять минут назад ноги? Вот что воздержание с женщинами делает! Стоит только пробудить этот вулкан и понеслась…

* * *

Разбудила нас проводница — постучала и сообщила через дверь, что через сорок минут Ленинград и чтобы сдавали бельё.

Мы посмотрели друг на друга.

Вид у нас был соответствующий. У меня рубашка нашлась под столиком, у Веры волосы — не причёска, а сплошное поле битвы, и две шпильки из четырёх пропали навсегда. Она ползала по ковру на коленях, шарила под диваном и шипела, что без шпилек её не выпустят из вагона.

— Кристофер, помоги искать!

— Ищу.

— Ты не ищешь, ты смотришь на мою попку!

Это было чистой правдой.

— Я ищу и смотрю.

Одну шпильку я потом нашёл в складке одеяла, вторую — уже в Ленинграде, вечером, в кармане собственного пиджака, и до сих пор не понимаю, как она туда попала.

Кое-как собрались.

Вера соорудила на голове что-то похожее на человеческую причёску, застегнулась под горло, надела своё служебное лицо — и оно у неё держалось секунд двадцать, пока я не сказал:

— Значит, о боженьки мой⁈ Это твоя постельная молитва?

Она пошла пятнами до самых ушей и отвернулась к окну.

В коридоре мы столкнулись с Дмитрием Дмитриевичем.

Он стоял у окна с папиросой, в том же мешковатом костюме, и, увидев нас, снял очки, протёр их и надел обратно.

— Доброе утро, — сказал он, глядя куда-то между нами и стеной. — Доброе утро. Замечательная погода. То есть я не смотрел ещё, но, вероятно, замечательная. Простите.

И отвернулся к окну.

Стенка между купе, как я и подозревал, была сантиметра три-четыре, не больше. Значит, он все слышал.

Вера сделалась совершенно бордовой и всю оставшуюся дорогу до перрона молчала.

Ленинград встретил нас холодом.

После московского тепла тут было градусов на пять меньше и ветер с воды, который дул поперёк перрона и лез под пальто. Вокзал оказался копией Ленинградского в Москве — те же башенка с часами, те же арки.

И на перроне нас ждали.

Мужчина лет сорока пяти в габардиновом плаще и шляпе, с портфелем, которым он явно не пользовался, а держал для солидности. Он вычислил нас за десять шагов, и лицо у него сделалось такое, будто он увидел начальство, которое давно ждал и всё равно не готов.

— Мистер Миллер? Кристофер? — Он затряс мою руку обеими своими. — Кулагин. Пётр Игнатьевич. Обком партии, отдел пропаганды.

Вера начала переводить, я её остановил.

— Он понимает по-русски, — сказала она.

— Да? — Кулагин обрадовался так, будто ему сняли гору с плеч. — Ну и слава богу. То есть очень хорошо. Очень! Машина у подъезда вокзала, пойдёмте, пойдёмте.

Обкомовец попытался забрать у меня чемодан Веры, но я не дал. Так и нес весь вокзал.

Машина оказалась «ЗИМом».

Чёрный, длинный, вполне приличный. После правительственного фаэтона — понижение на класс, и Кулагин, кажется, чувствовал это лично.

— Вы не подумайте, — сказал он, когда мы сели. — Мы бы вам «ЗИС» подали, но у нас их… в общем, всего один. Возит первого секретаря обкома. Он сейчас на заводе, в Кронштадте.

— Переживу

— Точно? — Он обернулся с переднего сиденья. — Вы, если что, скажите. Я найду. Я всё найду, вы только скажите.

Вот тут я и понял, что человек напуган.

Не смущён, не суетлив по должности — именно напуган. У него дрожали пальцы, когда он доставал папку, и он два раза за минуту вытер лоб платком, хотя в машине было холодно.

— Пётр Игнатьевич.

— Да?

— Что случилось?

Он замялся.

— Ничего не случилось. Всё в порядке. Просто… — Он оглянулся на водителя и понизил голос, что при трёх метрах салона было бессмысленно. — Просто нам вчера вечером позвонили. Из Москвы.

— Из МИДа?

— Если бы, — сказал Кулагин.

И посмотрел на меня.

— Из министерства внутренних дел, — выговорил он. — В двадцать три сорок. Дежурному по обкому. И попросили обеспечить.

— Что обеспечить?

— Всё, — сказал он с отчаянием. — Вот прямо так и было сказано: всё, что потребуется товарищу Миллеру. И чтобы без формализма.

Я мысленно вздохнул.

Спасибо, Лаврентий Павлович. Вы, конечно, хотели как лучше.

Потому что теперь этот человек будет три дня ходить за мной с портфелем и трястись. И трястись он будет не зря — я в общих чертах представлял, что тут случилось с обкомом три года назад. Ленинградское дело выкосило партийную верхушку города подчистую: первого секретаря, председателя горисполкома, десятки людей ниже, и не сняли их, а расстреляли. А тех, кто остался, перетасовали и перевезли из других областей.

И вот такому человеку в двадцать три сорок звонят из того самого ведомства и говорят: обеспечьте.

Он не понимает, что это. Он понимает только, что это оттуда.

— Пётр Игнатьевич, — сказал я. — Расслабьтесь. Я тут по культурной программе.

— Разумеется! Конечно! — Он закивал. — Все будет на высшем уровне!