— Признаться, читал ваш журнал, — сказал посол наконец.
Я приподнял бровь.
— И как?
— Девушки хороши, — невозмутимо ответил Болен. — Публицистика еще лучше. Материал о сегрегации — сильная работа, я такого не ждал. И должен сказать, ваше выступление в Сенате я смотрел с большим личным удовольствием. — Он стряхнул пепел. — Меня, знаете ли, эти господа тоже потрошили. Полтора месяца. Требовали проверять мою лояльность, копались в бумагах, спрашивали, не был ли я слишком добр к русским в Ялте. Я приехал сюда прямо оттуда, из этой мясорубки. Так что ваш номер с Салемом и инквизицией доставил мне минуты искренней радости.
— Значит, мы с вами оба пострадавшие, — усмехнулся я.
— Почти. — Болен отставил чашку, и лицо у него разом стало другим — жёстким и деловым. — А теперь, мистер Миллер, давайте перейдём к тому, ради чего я вас пригласил. И давайте начистоту, здесь для этого подходящее место.
Он положил ладони на стол, наклонился ко мне.
— За неполные двое суток вы умудрились сделать следующее. Несанкционированный контакт с Берией в Кремле. На глазах у дюжины человек, включая половину советского правительства и всех наших журналистов. Второе: сегодня ночью вы покидали гостиницу. Один, без сопровождения делегации и вернулись под утро. Третье: сегодня же утром вас переселили в апартаменты, в которых, насколько мне известно, из иностранцев ночевали только главы государств. И четвёртое, самое интересное. — Он выдержал паузу. — Сорок минут назад мне позвонили из советского Министерства иностранных дел и вежливо уведомили, что для Кристофера Миллера согласована отдельная, углубленная программа пребывания в СССР. Виза продлевается. Программу нам пришлют позже. Все по личному распоряжению товарища Берии.
В комнате стало очень тихо. Только приёмник шипел в углу.
— Мистер Миллер, — Болен смотрел на меня в упор. — Я в этой стране не первый год и, поверьте, повидал всякое. Но я не припомню случая, чтобы американского гражданина, прилетевшего сюда двое суток назад, лично оставлял в Москве министр внутренних дел Советского Союза. Так что я задам вопрос прямо. Что вы ему передали? И что, черт побери, происходит?
Я отпил кофе, ответил.
— Я предложил познакомить его с близняшками.
Болен моргнул.
— Простите что?
— С близняшками из январского номера Ловеласа. Рыжие, симпатичные. Грудастые такие — Я показал руками размер сисек Сью и Шерил. — Написал на полях журнала, что если товарищ Берия соберётся с официальным визитом в Соединённые Штаты, буду счастлив лично их представить. Дружба народов, культурный обмен, всё в таком духе. Я слышал, мистер Берия — большой ценитель женской красоты. Вот и решил проявить гостеприимство.
Тэлбот издал сдавленный звук.
Болен не рассмеялся. Он очень долго смотрел на меня, и в его усталых умных глазах я видел, как он это взвешивает — и не верит ни единому слову.
— Вы понимаете, — сказал он наконец, очень спокойно, — что этот человек, помимо анекдотов про его специфические увлечения, руководит организацией, в подвалах которой пропали тысячи людей? И что шутки такого рода здесь имеют свойство заканчиваться совсем не смехом?
— Понимаю.
— И что если вы ведёте какую-то собственную игру — а вы её ведёте, я это вижу, — то расплачиваться за неё будете не вы один? Что здесь, в этом здании, работают полторы сотни человек, и любой ваш фокус отразится на них? И на мне!
Вот это уже был удар посерьёзнее, и, честно скажу, крыть мне было нечем.
— Господин посол, — сказал я, — я не собираюсь никого подставлять. Даю слово.
— Хорошо, — Болен покачал головой, затушил сигарету. — Тогда так, мистер Миллер. Я не могу заставить вас уехать. Вы частное лицо, вы не мой сотрудник, и, к сожалению, я не имею права ни выслать вас, ни задержать. Но я прошу вас по-человечески сообщать нам обо всех ваших передвижениях и планах на день.
Он наклонился вперёд.
— Делегация улетает через три дня. Я не знаю, чем вы заинтересовали этого мясника Берию, и, признаться, не хочу знать. Но покровительство таких людей — вещь недолговечная и очень опасная. Здесь всё меняется очень быстро, мистер Миллер. Быстрее, чем вам кажется!
Знал бы ты, подумал я, насколько ты прав.
— Я вас понял, — сказал я вслух — Со мной не будет проблем.
— Очень сомневаюсь. — Болен поднялся, давая понять, что аудиенция окончена, и снова пожал мне руку, крепко. — Я вам выделю сотрудника, который будет на связи 24 на 7. Его зовут Мартин Манхофф, помощник военного атташе. Кстати, ваш большой фанат. Вас сейчас проводят к нему.
— Спасибо, господин посол.
Меня выпустили из бронированной комнаты, и молодой человек в галстуке повел меня наверх, в кабинет Манхоффа. По дороге на меня пялились все сотрудники посольства без исключения, некоторые что-то шептали на ухо друг другу. А я тут получается, популярен…
Кабинет помощника атташе оказался не кабинетом, а берлогой фотографа, которую по недоразумению выдали за рабочее помещение. Пахло уксусом и ещё чем-то химическим, кисловатым — проявителем, как я понял секундой позже. Поперёк комнаты, от шкафа к оконному шпингалету, была протянута бельевая верёвка, и на ней, прихваченные деревянными прищепками, сохли отпечатки. Десятки. Под ними на полу — таз, ещё влажные пятна. На столе бардак: катушки плёнки, коробки «Кодака», лупа, красный фонарь, две камеры — «Лейка» и что-то покрупнее, кинематографическое. По стенам, кнопками — виды Москвы. Кремль в снегу. Рынок. Стройка высотки в лесах.
За столом сидел человек лет тридцати пяти, худощавый, чернявый в рубашке с закатанными рукавами, без пиджака и галстука, — и когда я вошёл, он вскочил так резко, что чуть не опрокинул стул. Обалдело на меня уставился.
— Мистер Миллер⁈ — выдохнул он — Господи. Это правда вы? Кристофер Миллер⁈
— С утра был я. Ну если коммунисты меня не подменили с тех пор…
— Мартин Манхофф. — Он выскочил из-за стола, обеими руками схватил мою ладонь и затряс. — Простите за бардак, я не ждал… то есть ждал, но не думал, что прямо сейчас. Боже мой. Кристофер Миллер у меня в кабинете. — Он наконец отпустил мою руку и всплеснул своими. — Да у меня же есть все ваши номера Ловеласа! Все, с самого первого! Я выписываю через диппочту, они идут месяцами, слава богу советская таможня не вскрывает наши посылки!
Ну надо же. Болен приставил ко мне не конвойного, а фаната. Счастливый щенок, ей-богу. Виляет хвостом и вот-вот лизнёт в лицо.
— Приятно встретить ценителя, — сказал я, оглядываясь. — А это у вас что? Своя лаборатория?
— Да это так, — он смущённо махнул рукой, но по глазам было видно, что «так» — это его главная любовь. — Хобби. Ну и по службе иногда. Снимаю город, москвичей.
— А москвичек?
Мартин зарделся.
Я подошёл к верёвке. Скользнул взглядом по отпечаткам — и остановился.
Оцепление солдат в длинных шинелях. Венки. Толпа, валящая куда-то плотной рекой. Колонный зал. И — крупно — лица в очереди, замёрзшие, серые, тянущиеся вереницей в одну точку.
Да это же единственная в мире цветная съёмка похорон Сталина!
А сейчас эти кадры сохли на бельевой верёвке в прокуренном кабинете, и человек, который их снял, ещё не знал, что снял историю.
— Это похороны Сталина, — сказал я тихо.
— Так и есть, — кивнул Манхофф, подойдя и встав рядом. Голос у него сделался другим — тише, серьёзнее. — Девятого марта. Я снимал с балкона, он у нас выходит прямо на маршрут. Всё утро на морозе простоял. — Он показал на один отпечаток. — Вот, видите солдат? Они прыгают. Замёрзли, оцепление не снимали больше пяти часов, они прыгают на месте, руками себя молотят, чтоб не околеть. Этого нет ни в одной их официальной хронике. У них там всё торжественно, скорбно, вылизано. А тут — живые люди.
Он это сказал — и сам не понял, какую вещь сказал. А я понял.
— Мартин, — я повернулся к нему. — Эти снимки — сколько их у вас?
— Плёнки? Шесть катушек. И киноплёнка есть, шестнадцать миллиметров, минут на десять. — Он заморгал. — А что?
Мысль щёлкнула в голове мгновенно, как всегда, когда пахло денежным делом.
Сенсация. Мировая, чистая, стопроцентная сенсация — цветные похороны Сталина, снятые тайком американцем с балкона посольства. Такое рвут из рук. Первые полосы, перепечатки, синдикация по всему миру.
Тут можно отлично отработать! Своим газетами из Херста эксклюзив первым, день-два они пихают в каждый номер, снимают сливки, рекордные тиражи. А уже потом, отработав приоритет, тот же материал уходит по подписке остальным изданиям — американским и мировым!
— Мартин, — сказал я, всё ещё глядя на верёвку. — А продать вы мне их можете? И фото и кинопленки.
— Продать? — Он растерялся. — Да я… да берите так! Ради бога! Мне-то они куда — в стол? Я их даже проявить толком негде, в ванной вожусь. Забирайте, если для дела, я только рад буду!
— Так не пойдёт. — Я достал из внутреннего кармана чековую книжку, отвинтил колпачок «Паркера». — За такое платят и много. Всегда. Работа есть работа.
— Мистер Миллер, ну что вы, право…
— Кит, — поправил я, уже вписывая сумму. — Для тебя Мартин, теперь просто Кит.
Я вырвал листок, протянул ему. Пятьсот долларов. Он взял, посмотрел на цифру, потом на меня, потом снова на цифру — и стал красный, как его фотографический фонарь.
— Это… это же жалованье за два месяца! — еле выговорил он.
— Это меньше, чем они стоят, — сказал я. — Могу я воспользоваться посольской диппочтой? Мне надо будет отправить эти пленки в Нью-Йорк.
Еще и на телевидение пустим. На HTV! Это тоже будет сенсация, рейтинги взлетят ракетой, утрем нос CBS и ABC.
— Да, я все устрою. Ты хочешь пустить снимки в Ловелас?
— Что ты, Мартин! — засмеялся я — Похороны Сталина рядом с голыми блондинками? Да нас тут на Лубянке прикопают за такое. Нет, это пойдет в солидные издания, с соответствующим оформлением. Эх, мне бы еще телеграмму отправить…
— У нас тут есть специальная комната связи, мощная радиостанция. Я тоже договорюсь.
— Отлично!
Напишу телеграмму Эстер. Пусть отрабатывают по всему холдингу.
Мартин вдруг спохватился, вспомнив, зачем тут.
— Мне посол звонил, я теперь твой, так сказать, человек для связи. — Манхофф написал мне на бумажке свой номер — Звони в любое время, если меня нет, переключат на дежурного. Только имей в виду, что товарищи с Лубянки слушают все телефонные разговоры, не говори ничего секретного, хорошо? А то у меня могут быть потом проблемы.
Он тараторил, расписывая, как правильно себя надо вести с точки зрения безопасности, и я смотрел на него — восторженного, лохматого — и думал: господи, ну зачем городить весь этот огород с дежурными у телефона?
— Мартин, — перебил я. — А давай проще.
— Как проще?
— Ты приставлен ко мне, верно? Официально, от посольства.
— Ну… да.
— Значит, тебе положено меня сопровождать. — Я улыбнулся. — Так поехали со мной.
Он захлопал глазами.
— Что, прости?
— Сегодня наша делегация едет в университет на Ленинских горах, новое здание, шпиль до неба. Показательная экскурсия. — Я кивнул на «Лейку» на столе. — Бери камеру и погнали. Там есть на что навести объектив, поверь.