Заснуть мне так и не удалось.

Меня привезли обратно в четвёртом часу, вернули на крыльце часы, бумажник и зажигалку, вежливо пожелали спокойной ночи — и уехали. Я поднялся в номер, по дороге встретил курящего на лестнице Мэлони. Они ничего мне не сказал, только удивленно посмотрел. Я разделся, лёг. И проворочался до самого рассвета, костеря на все лады эту публику.

Ночники, чёрт бы их побрал. Вся страна перевёрнута с ног на голову: работают ночью, спят днём, потому что тридцать лет подряд один человек в Кремле бодрствовал до утра, и вся вертикаль под ним не смела ложиться раньше вождя. Он умер, а привычка осталась. И теперь они принимают гостей в три часа ночи, пьют коньяк у камина и обсуждают заговоры, а нормальному человеку потом лежи и таращься в потолок.

Хотя дело было, конечно, не в них.

Я прокручивал разговор снова и снова, как плёнку, — и всё искал, где ошибся. Правильно ли начал? Не выложил ли лишнего? Стоило ли вообще называть Жукова? А эта их договорённость про снятую прослушку… Я выходит теперь секретоноситель?

И самое главное — я так и не сказал, а что, собственно, Берия мне должен. Предложил отложить этот вопрос до того, как все прояснится. Вообще то, правильный ход в переговорах — заставить противника первым назвать цену. Только вот с кем я тут веду переговоры? С человеком, у которого в подвалах Лубянки до сих пор внутренняя тюрьма и там сидит тьма народу и по меньшим поводам? И не надо думать, что я защищен только тому, что у меня американский паспорт. Три раза ха. Американские рабочие завода ГАЗ, Александр Долган, Рауль Валленберг… Последние два вообще были кадровыми дипломатами. И что? Остановило это НКВД/МГБ? Нет, даже не поморщились.

И вообще — на кой чёрт я в это полез?

Вот этот вопрос грыз сильнее всего. Я издатель. У меня журнал, телесеть, медиаимперия, поместье с бассейном и зайками. У меня Мэрилин, у меня война с Хьюзом. А я вместо этого лезу в чужую большую политику, в грызню под кремлёвским ковром, где меня сомнут и не заметят. Зачем? Что мне до Берии, до Хрущёва, до всей этой шайки? Ну да, с Хрущева начался развал СССР. Отменили контроль на партаппаратом, вот он и принялся разлагаться. Но контроль, то как выяснилось сегодня, отменил Берия. Да, в качестве сделки, за должность главы МВД. Но где гарантии, что он дальше не будет развинчивать гайки?

Ответа не было. Точнее, был, но такой, что произносить его не хотелось даже про себя: потому что это моя страна. Была. И будет. Потому что я один во всём мире знаю, куда всё покатится, — и не смог просто сидеть и смотреть.

А ещё была одна фраза на прощание, из-за которой я, собственно, и не спал.

Когда меня уже провожали в прихожую, Берия вышел следом, остановился в дверях гостиной, заложив руки за спину, и сказал — буднично, не глядя, будто о погоде:

— Мистер Миллер, вы пока никуда не уезжаете.

— Простите?

— Делегация ваша улетит, а вы останетесь. В Москве. Пока все не прояснится — так или иначе.

Я открыл было рот. Закрыл.

— Визу вам продлят, — продолжал он, не давая мне вставить слово. — В ваше посольство сообщат, что для мистера Миллера согласована отдельная программа пребывания. Культурный обмен, всё как полагается.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня поверх пенсне — и улыбнулся почти ласково.

— А зачем вам отказываться? Вы же сами сами ко мне пришли! — И, уже отворачиваясь: — Спокойной ночи.

Вот тебе и спокойной ночи, малыши. Меня, если называть вещи своими именами, взяли в заложники — вежливо, с продлённой визой и лучшими пожеланиями. И самое паршивое, что придраться было не к чему: я действительно сам напросился.

Я перевернулся на другой бок, взбил жесткую подушку.

А хорошо бы, подумал я, если бы сейчас под боком лежала Мыскина. Вот с ней бы я заснул мгновенно. Прямо чувствовал, как это было бы: тёплая, сонная, дышит в плечо, и никаких тебе заговоров. Правда, для этого пришлось бы сначала растопить айсберг, а на это, чует моё сердце, уйдёт больше сил, чем на весь заговор Хрущёва.

Часам к семи я все-таки задремал.

А в девять меня разбудил стук в дверь — и на пороге обнаружился директор гостиницы.

Господи, что с человеком делает один телефонный звонок. Вчера это был вальяжный, солидный товарищ с брюшком и уверенным взглядом хозяина заведения. Сегодня передо мной стоял бледный, взмокший, суетливый персонаж, который кланялся, заглядывал в глаза и не знал, куда девать руки.

— Мистер Миллер! Доброе утро! Извините ради бога за беспокойство! — тараторил он, пока переводчик из персонала едва поспевал. — Нам звонили… с утра звонили… помощник товарища Берии! Распорядились предоставить вам лучший номер в гостинице. Немедленно. Мы уже всё подготовили!

— Лучший — это какой?

— Сто седьмой! — выдохнул он с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. — Апартаменты! Те самые, где в восемнадцатом году, когда правительство переехало из Петрограда, жил сам Владимир Ильич Ленин с Надеждой Константиновной! Исторический номер, мемориальный! Мы его иностранцам вообще… ну, крайне редко…

Меня повели наверх.

Номер и правда был хорош. Не номер — квартира: несколько комнат анфиладой, высоченные потолки, лепнина, наборный паркет, старинная мебель красного дерева, тяжёлые бархатные портьеры, бронза, зеркала в рост, был даже телевизор! Т-2 «Ленинград». Просторная гостиная с круглым столом, кабинет с письменным прибором, спальня с широченной кроватью. И окна — угловые, огромные, из которых Кремль был виден так, будто до него можно дотянуться рукой: стена, башни, шпили за голыми ещё деревьями сада.

Ленин, значит, тут жил. Ну-ну. Сначала вождь мирового пролетариата, теперь американский издатель эротического журнала.

Я прошёлся по комнатам, потрогал портьеры и первым делом двинулся к балконной двери. Проверить.

Директор перехватил мой взгляд — и метнулся вперёд меня.

— Одну секунду, мистер Миллер, одну секунду!

Он подскочил к двери, где на створках белела знакомая бумажная полоска с печатью, и, не дожидаясь никаких распоряжений сверху, собственноручно, с треском сорвал её. Потом повозился со щеколдой, распахнул дверь настежь и повернулся ко мне с сияющим лицом:

— Пожалуйста! Занимайтесь, в любое время!

Я вышел на балкон.

Вот это уже другое дело. Внизу лежала Манежная площадь, а прямо передо мной, через дорогу, вставала кремлёвская стена. Утро было солнечное, ясное, апрельское. Хоть каты крути, хоть парад принимай.

Забавно всё-таки устроен этот мир. Вчера меня за сорванную печать отчитывали как школьника, а сегодня директор гостиницы сам рвёт её. Один звонок из известного здания, тут рядом, недалеко — и реальность прогибается.

Я успел позавтракать в номере (кофе и омлет по-французски принесли по первому щелчку пальцев), когда в дверь снова постучали.

На пороге стоял Тэлбот.

Мрачный, серый, с поджатыми губами, глава нашей делегации оглядел анфиладу комнат, лепнину, бронзу, портьеры — и на скулах у него заходили желваки.

— Мистер Миллер, — сказал он ледяным тоном. — Не будете ли вы любезны объяснить мне, что происходит?

— А что происходит?

— Что? — Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Вчера в Кремле вы, нарушая все мыслимые правила, суёте министру внутренних дел Советского Союза свои эротические журналы. Сегодня утром вас переселяют в мемориальные апартаменты, в которых, насколько я знаю, ночевали разве что главы государств. Вокруг вас забегала вся гостиница. И, да, я в курсе, что вы сегодня ночью куда-то отлучались из отеля.

Ага… Мэлони настучал.

— Почему вас все это так волнует? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил я

— Потому, что вас требуют срочно в посольство! — Он уже разворачивался к двери. — Одевайтесь, это здесь рядом, дойдем пешком.

* * *

Посольство и правда оказалось в двух шагах — соседнее здание на Моховой. Старый доходный дом, отданный американцам ещё в тридцать четвёртом, с орлом над входом и морским пехотинцем в парадной форме на посту. Из его окон Кремль был виден так же в упор, как с моего нового балкона. Соседи, ничего не скажешь: одна улица, одна панорама, и все друг за другом приглядывают.

Внутри было тесновато и не по-казённому уютно — не дворец, а рабочая контора: узкие коридоры, потёртые ковровые дорожки, портреты президентов, запах кофе и сигар. Небось кубинских.

Нас попросили подождать. Тэлбот успел трижды посмотреть на часы и ни разу на меня.

Потом к нам вышел посол.

Чарльз Болен. Чрезвычайный и полномочный, все регалии. Высокий, поджарый, лет под пятьдесят, с зачёсанными назад редеющими волосами и внимательными усталыми глазами. Держался он просто, без чиновной надутости, — сразу видно карьерного дипломата старой школы, а не политического назначенца.

Про него я слышал разговор в самолете. Один из лучших русистов Госдепа, знаток СССР, свободно говорящий по-русски. Тот самый, кто сидел за спиной у Рузвельта в Тегеране и Ялте и переводил ему Сталина. А ещё я знал, что назначение его в Москву прошло через Сенат со скрипом и кровью: маккартисты рвали его на части несколько недель, обвиняли в мягкости к красным, требовали проверок, копались в биографии.

— Мистер Миллер, — он пожал мне руку крепко и по-деловому. — Чарльз Болен. Рад познакомиться. Хотя, признаться, предпочёл бы встретится при других обстоятельствах.

— Взаимно, господин посол.

— Идёмте.

Он повёл нас не в кабинет, а куда-то вглубь, по коридору, потом вниз.

— Прошу прощения за неудобства, — сказал он на ходу, не оборачиваясь. — Разговаривать будем в специальной комнате.

— А что не так с вашим кабинетом?

Болен коротко усмехнулся.

— Мой кабинет — прекрасное место, чтобы обсуждать погоду и меню приёмов. Вы, вероятно, не следите за нашими маленькими служебными трагедиями?

— Просветите.

— В сорок пятом году советские пионеры из детского лагеря торжественно вручили послу Гарриману резной деревянный герб Соединённых Штатов. Работа ручная, красивая, дети пели, вручали при фотографах. Гарриман повесил её у себя в кабинете, на стену за письменным столом. И она провисела там восемь лет. При четырёх послах. — Он говорил ровно, но я слышал, как ему это все неприятно. — В прошлом году выяснилось, что внутри специальное подслушивающее устройство. Ни батарей, ни проводов, ни единой детали, которую поймала бы обычная проверка. Его облучали снаружи, с улицы, и оно передавало всё, что говорилось в комнате.

— Восемь лет?

— Восемь лет, мистер Миллер. Всё, что произносилось за рабочим столом, включая то, что диктовали вслух шифровальщикам. — Он остановился у обитой железом двери в конце коридора. — С тех пор у нас правило. Всё, что не для лишних ушей, обсуждается здесь.

Комната оказалась маленькой, глухой, без окон — двойные стены, тяжёлая дверь, вентиляция и негромко шипящий на пустой волне приёмник в углу. Ни телефона, ни картины, ни портьеры. Ничего, во что можно спрятать хоть что-нибудь.

Молодой человек в галстуке внёс поднос: кофейник, чайник, три чашки, сахар, тарелочка с бисквитами. Поставил и вышел, аккуратно притворив за собой железную дверь.

— Кофе? — предложил Болен. — Или чай?

— Кофе, если можно.

Он разлил сам — послу, видимо, не привыкать было к тому, что в этой комнате обслуги не бывает по определению, — придвинул мне чашку, сахарницу, сел напротив и достал папиросы, закурил. Тэлбот сел сбоку, прямой, как аршин проглотил, и от кофе отказался.

С минуту мы молчали. Болен курил и разглядывал меня — спокойно, без враждебности, с любопытством человека, которому принесли на стол незнакомый механизм. Сейчас он начнет меня «разбирать» на куски.