Cегодня Вера оделась иначе.

Обычно она приходила застёгнутой до горла — строгий жакет, юбка ниже колена, всё выглажено так, будто она собиралась не сопровождать делегацию, а сдавать её под опись. Но сегодня на ней была блузка из тонкого шёлка, кремовая, с вырезом чуть глубже уставного, и юбка, которая сидела заметно ближе к фигуре. Неужели это уровень коленок, а не ниже⁇

Волосы она убрала не в привычный тугой узел, а распустила по шее. Кто-то наверху решил, что американскую делегацию должен встретить не инструктор в мундире, а живая женщина? И этот кто-то, судя по всему, не спросил у Веры, удобно ли ей будет в этой непривычной роли.

А ей было неудобно. Она то и дело поправляла ворот, одёргивала подол, будто ткань могла в любую секунду её выдать. Женщина, которую переодели в чужой костюм и вытолкнули на сцену без репетиции.

— Кто это? — Мыскина внимательно посмотрела на Мартина, запоминая его черты лица. — Он не значится в списке. У нас десять человек, всё согласовано. Его никто не утверждал.

Мартин в этот момент как раз опустился на одно колено перед клумбой у входа, ловя в объектив то ли цветы, то ли ноги проходящей мимо студентки, — не поручусь.

— Вера. — Я тронул её за локоть и отвёл на пару шагов в сторону, от чужих ушей. И сказал негромко, по-русски: — Так надо. Он теперь будет с нами.

Она замерла.

Есть особый сорт тишины, когда человек прокручивает в голове последние две минуты и понимает, что говорил при тебе то, чего говорить не собирался. Вера смотрела на меня так, будто у меня вторая голова выросла.

— Вы… — она сглотнула. — Вы говорите по-русски?

— Говорю.

— Но… в документах… — Она осеклась.

— В документах много чего нет. — Я улыбнулся. — Начальство скоро тебе всё доведёт. На ты нормально?

— Какое начальство?

— То самое. Самое главное. С Лубянки.

Краска поднялась по её шее и залила щёки — быстро, как чернила по промокашке. Она отвела глаза, и я понял, что попал точно.

— Да я всё знаю, — сказал я мягче. — Стыдиться нечего. Работа как работа.

Она не ответила. Только поправила ворот блузки — снова, в третий раз, — и отвернулась к автобусу. А там уже мои америкашечки, переругиваясь, грузились внутрь.

Автобус был из тех, что называют «интуристовскими»: чистый снаружи, с занавесочками на окнах. Репортёры уже освоились, а Мартин освоился быстрее всех — через десять минут он показывал долговязому парню из «Балтимор Сан», как держать камеру на длинной выдержке, и оба внимательно что-то рассматривали на объективе. Как оказалось, Манхофф со всеми быстро и даже мгновенно находил общий язык. Полезное качество для человека, чьё имя не значится ни в одном списке. Был ли он шпионом ЦРУ под прикрытием? Ведь это типично для всяких помощников военных атташе. Сомневаюсь. Уже больно живой характер. Ни разу не Джеймс Бонд, «взболтать, но не смешивать»….

Мы с Верой сели сзади.

Город плыл за стеклом и я все не мог насмотреться на Москву. Широкие пустые проспекты, по которым однажды встанут пробки. Дома, которые я знал снесёнными. Люди в очередях, ещё не подозревающие, у скольких очередей им предстоит отстоять. За окном ехала эпоха, а рядом со мной ехала женщина, которая извелась вся.

Вера сидела прямая, как на допросе. Красные пятна на щеках не сходили. Пальцы она сцепила в замок на коленях, будто боялась, что руки заживут своей жизнью.

Я наклонился к ней и накрыл её колено ладонью.

— Расслабься, — сказал я на ухо, тихо, чтобы не слышали впереди. — Всё идёт как надо. Ты отлично справляешься.

Она сняла мою руку со своего колена — спокойно, но твёрдо, как снимают что-то неуместное. Не возмутилась, не отшатнулась. Просто убрала. Грудь у неё под тонким шёлком ходила ходуном, выдавая то, чего не выдавало лицо.

Я убрал руку и стал смотреть в окно. Иногда лучшее, что можно сделать, — это дать человеку побыть в своей броне. Но трещинки уже пошли, мощные такие…

Автобус свернул и полез вверх.

Ленинские горы встретили нас стройкой. Даже не стройкой — грандиозным строительным котлованом размером с небольшой город. Здесь поднимался Университет, главная высотка, шпиль которой уже вспарывал небо, а вокруг, насколько хватало глаз, тянулись леса, краны, штабеля, времянки. Земля была вся перерыта, изранена гусеницами.

Репортёры прилипли к окнам, защёлкали. Красиво же — сталинский ампир в лесах, будущее социализма, растущее из земли.

Я смотрел на другое.

По периметру, там, куда камеры репортёров не тянулись, стояли смотровые вышки. Пустые. А между ними — столбы, и на столбах провисала колючая проволока. Лагеря отсюда убрали. Тех, кто строил эту стройку по-настоящему, увезли перед приездом иностранных гостей. Но вышки снять забыли. Или не успели. Или решили, что иностранцы в дерматиновом автобусе не поймут, на что смотрят.

А я то все понимал.

Никто из репортёров не заметил. Долговязый из «Балтимор Сан» как раз перезаряжал плёнку, Мартин снимал шпиль. А я считал вышки — одна, вторая, третья — пока автобус не встал и нас не начали выгружать. Тут уже было сразу несколько сопровождающих, включая Олега Трояновского и этого противного Ступина. Последний ожег меня ненавидящим взглядом, демонстративно отвернулся. Надо будет на прощание подарить ему номерок Ловеласа.

Нас повели быстро, не давая разбрестись. Прямо к главному зданию.

Оно росло из земли громадой, ещё в лесах, но уже подавляющее — та самая архитектура, которая должна не радовать человека, а объяснять ему, насколько он мал. Всей группе выдали каски, завели внутрь, под своды, где пахло сырой штукатуркой, свежим бетоном и известью. Гулко. Шаги делегации раскатывались эхом по недостроенным галереям.

Шла внутренняя отделка, уже кое-где висели панно, стояли мраморные лестницы.

И в этом эхе, откуда-то сбоку, из недостроенного крыла, я услышал голоса.

Женские.

Я придержал Мартина за локоть.

— Пойдём вон туда, — сказал я тихо, — Там ещё поснимаем.

Я увидел, что Вера отвлеклась — ее в оборот взял Ступин. Вся группа разбрелась, можно смотаться. Мне так надоел этот надзор!

* * *

Крыло, куда мы забрели было недостроенное, гулкое, с голым бетонным полом в потёках извести и запахом сырой штукатурки, от которого щипало в носу. Свет падал сверху, из высоких, ещё не застеклённых оконных проёмов, косыми пыльными столбами. А под самым потолком, на дощатых лесах вдоль стены, работали две девушки в брезентовых робах, — одна, высокая, с белой косынкой, другая, пониже, с пёстрым платком

Ведро извёстки стояло на настиле между ними, они макали, катали валиком по стене, перебрасывались словами, смеялись чему-то своему. Обычная бригада. Я поднял голову, засмотрелся на них.

И зря.

Та, что повыше, потянулась валиком в дальний угол, качнула ведро носком сапога — не нарочно, само вышло, — и оно поехало. Я успел только сообразить, что стою аккурат под ним, а дальше сверху обрушился холодный, тяжёлый, белый водопад.

Известка залепила плечо, рукав, полпиджака. По касательной, но щедро. Хорошо, что на волосы и брюки не попала!

— Ой! — ахнуло сверху в два голоса. — Ой, мамочки!

Мартин отскочил, инстинктивно прикрыв камеру рукой, как ребёнка. А я стоял, оглядывал себя — серый твид, любимый, теперь в белых потёках. Меня «покрестили» известкой. Я засмеялся, стянул пиджак и, не церемонясь, швырнул его в угол, на кучу строительного мусора.

— Кристофер! — прошептал Мартин по-английски. — Это же…

— Да чёрт с ним, — отмахнулся я. — Новый куплю.

Наверху, на лесах, случился переполох. Девушки бросили валики, полезли вниз по стремянке — торопливо, испуганно, — и я услышал, как та, что повыше, шипит другой: «Доигрались, дура, живого человека облили, теперь прораб нас…».

Спустились. И вот тут я обалдел.

Первая — та самая, что качнула ведро, — размотала косынку, и по плечу упала русая коса, толстая, тяжёлая, в руку толщиной. Высокая, почти с меня ростом. Плечи развёрнуты, спина прямая, а под расстёгнутой робой, под линялой майкой — такая стать, что хоть сейчас на постамент. Настоящая валькирия. Девушка с веслом из парка культуры, только живая, тёплая, с извёсткой на щеке. Грудь — из тех, что не спрячешь ни под какой брезент, он на ней трещал по швам. Четверка. А может и даже пятерка. И глаза — голубые, быстрые, дерзкие, совсем не под русую косу, оттого ещё интереснее.

Вторая держалась чуть позади. Маленькая, тонкая, из наших южных республик — казашка, наверное или татарка. Лицо узкое, точёное, скулы, чёрные глаза-миндалины, а кожа — фарфор, гладкая, без единой кровинки. Хрупкая, тихая птичка рядом со своей крупной подругой-красавицей.

Обе кинулись ко мне, потом к пиджаку, засуетились.

— Ой, давайте ототрём, давайте! Пока не засохло! Вода вон есть, в ведре чистая…

— Бросьте, — сказал я по-русски. — Не возитесь, новый куплю.

Валькирия замерла с моим пиджаком в руках, подняла на меня голубые глаза.

— Новый? Прям вот так — новый? — Она оглядела меня с ног до головы, оценивающе, без всякого стеснения. — Слушай, а ты откуда такой богатый-то?

— Из фаллопиевых труб, — сказал я серьёзно.

Маленькая казашка непонимающе моргнула. А валькирия секунду смотрела на меня во все глаза — а потом прыснула, зажала рот ладонью, вымазанной в извёстке, и захохотала в голос, запрокинув голову.

— Ой, не могу… Из труб он… — Она вытерла выступившие слёзы. — Ну ты и затейник! Балаболка!

Ах, какие у неё были губы, когда она смеялась. И зубы — ровные, белые, крепкие. Я мысленно уже разворачивал её на глянце, в свете софитов, эту косу через плечо — и понимал, что только на ней мы сделаем еще дополнительный миллиона тиража. Но нет. За такое тут ее проклянут. Не сейчас, лет так через… Тут я даже затруднился сообразить через сколько. Бабочку с Берией я уже раздавил…

Мартин смотрел на меня так, будто у меня и правда выросла вторая голова.

— Кит, — сказал он опять мне на ухо— Ты… ты откуда так свободно говоришь по-русски? Прямо как они. Я думал, пара слов, а ты…

Я отмахнулся, подошел ближе к «валькирии». Заглянул к ней в вырез. Впечатляет…

— А вы вообще кто? — спросила маленькая, осмелев. Голос у неё оказался тихий, с мягким акцентом. — С экскурсией, что ли? Нам сказали, иностранцы приедут, чтоб мы их не пугались.

— С делегацией, — кивнул я. — Журналисты. Мы вот с товарищем отстали, поснимать зашли. А вы кто?

— А мы студентки! — гордо выпалила валькирия. — С журфака. Третий курс. В стройотряде подрабатываем.

Я заулыбался.

— С журфака? Так вы ж мои коллеги! — Я приложил руку к сердцу. — Я, между прочим, тоже по газетному делу. Издатель.

— Правда, что ли? — Валькирия подбоченилась. — А врёшь небось.

— Зуб даю. — Я огляделся, понизил голос, будто по секрету. — Слушайте, девчонки. А расскажите, как оно у вас тут устроено, а? Стройотряд, нормы, быт — всё как есть. Мы про это в газете напишем — вот, мол, как советские студентки строят университет своими руками. А товарищ мой вас для истории снимет. — Я кивнул на Мартина. — Он фотограф, каких поискать.

Девчонки поразглядывали Мартина, тот показал камеру, экспонометр для измерения уровня света.

— А чего он молчит-то всё? — шепнула казашка, стрельнув в Манхоффа глазами. — Гладкий такой, важный. Неразговорчивый.

— Стесняется, — доверительно сказал я. — Он парень скромный, а вы вон какие красавицы. Оробел человек.

Мартин, уловивший, кажется, только своё имя и слово «фотограф», сообразил, чего от него ждут, вскинул «Лейку». Валькирия тут же приосанилась, забросила косу на грудь, уперла руку в бок — поза сама пришла, будто она всю жизнь работал моделью. Маленькая рядом сжалась было, а потом чуть повернула точёное личико к свету, инстинктивно, правильно. Щёлк. Щёлк. Мартин переступил, поймал угол, снял ещё. Ловко, быстро — профессионал.

— Ой. — Валькирия вдруг посерьёзнела, зыркнула в глубину коридора. — Всё, хорош. Сейчас прораб припрётся — а мы тут прохлаждаемся, лясы точим. Он и так лютует, мы норму не выгоняем. Разгонит к чертям.

Вот тут я и сделал стойку. Как гончая.

Потому что понял: сейчас они уползут вверх по стремянке, придёт прораб, нас погонят к делегации — и всё, поминай как звали. А такую фактуру я упускать не привык. Ни как издатель, ни как мужчина.

— Раз тут не дадут поговорить, — сказал я быстро, — давайте вечером. По-человечески. Мы за вами заедем.

— Куда это заедете? — вскинулась валькирия, но глаза уже меня препарировали, разворачивали.

— На речку. Пикник, интервью, всё чинно-благородно. Про журфак поговорим, про будущее советской журналистики. — Я улыбнулся во весь рот. — Заодно расскажете, каково это — университет строить.

— Ишь ты, какой резвый! — Она уперла обе руки в бока, оглядела меня ещё раз, с головы до ног, и махнула рукой. — А, ладно. Пиши адрес. Общежитие на Стромынке, знаешь? В шесть, у вахты.

— В шесть, — повторил я, впечатывая в память. — Как штык.

И тут по гулкому недостроенному коридору, отражаясь от голых стен, раскатился голос — испуганный, с той особой холодной звонкостью, которую я уже научился узнавать из тысячи.

— Мистер Миллер! Мистер Ми-иллер! — Пауза, шаги. Куда вы пропали?

Вера. Ищет потеряшек.

— Всё, уходим, — шепнул я девчонкам. — В шесть. Не забудьте.

Я сгрёб Мартина за локоть — тот едва успел опустить камеру — и потянул за собой, прочь из крыла, пока нас тут не застали на «горячем».