Проснулся я оттого, что на меня смотрели.

В какой-то момент сон стал тонким, тревожным, и я открыл глаза, уже зная: в комнате кто-то есть.

Их было двое.

Они стояли у изножья кровати — молча, не шевелясь, в тёмных костюмах, и лунный свет из незашторенного окна ложился им на плечи. Те самые. Коротко стриженные ребята из чёрной легковушки, что смотрели на меня снизу, с пустой площади, когда я крутил каты на балконе. МВДэшная наружка. Я узнал их мгновенно.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

— Какого чёрта, — я рывком сел и услышал, как сипло звучит собственный голос. — Кто вы такие? Как вы сюда попали?

Дверь была заперта. Я запирал её сам, я точно помнил.

Они переглянулись — коротко, без выражения. Потом тот, что покрупнее, с квадратной челюстью и белёсыми бровями, шагнул вперёд и заговорил на ломаном английском, старательно выговаривая слова:

— Ви просили о встреча. Встреча есть сейчас.

Я уставился на него.

Просил, да. Берию.

— Сейчас? — я скосил глаза на часы у изголовья. Половина второго. — Ночью?

— Да, — невозмутимо кивнул белёсый. — Одевайтесь.

И, чтобы у меня не осталось иллюзий насчёт того, обсуждается это или нет, второй молча взял со спинки стула мои брюки и положил на кровать.

Я оделся быстро, под их спокойными взглядами. Пока натягивал рубашку, лихорадочно соображал.

Вот и всё. Ты сам этого хотел, Кит. Сам сунул ему журнал через весь стол. Тебя услышали. Теперь не жалуйся, игра пошла по-крупному.

И тут же вторая мысль, холоднее первой: а ведь никто не знает. Ни делегация, ни Тэлбот, ни зубры, ни даже люди Даллеса. Никто не видел, как я выхожу. Утром просто обнаружат пустой номер. И всё. Пропал человек, такое бывает даже с американцами. Вас же предупредили, что по Москве бродят страшные северокорейцы. А вы знаете, как они ненавидят янки?

— Готов, — сказал я, застёгивая пиджак.

Вышли мы не через вестибюль.

Меня повели по коридору в другую сторону, к неприметной двери в конце, за которой начиналась служебная лестница — узкая, с крашенными в тёмно-зелёный стенами. Спустились вниз, прошли мимо тёмной кухни, где спал, привалившись к стене, дежурный повар в колпаке, и через грузовую дверь вышли во внутренний двор.

И вот тут я по-настоящему понял, во что вляпался.

Наружного поста не было. Я специально глянул на угол, где все эти дни торчала машина, — пусто. Дежурной по этажу на месте не было. Швейцара в служебном коридоре не было. Систему слежки, которая пасла меня круглые сутки, кто-то на эту ночь просто выключил. Как рубильником.

А выключить её мог только один человек во всей стране.

Во дворе стоял чёрный «ЗИС» — длинный, тяжёлый, с занавесками на задних стёклах. Меня усадили назад, белёсый сел рядом со мной, второй — вперёд. Дверцы хлопнули мягко, солидно. Мотор заурчал.

Ехали молча.

И ехали, как я быстро понял, не по прямой. Мы кружили. Свернули направо, потом обратно, обогнули какой-то квартал, постояли минуту в тёмном переулке без всякой причины, снова тронулись. Классика: сбить ориентацию пассажира и заодно посмотреть, не тянется ли за нами хвост.

Занавески дергались, в водительском окне тоже кое-что было видно. Я узнавал улицы. Вот Моховая, вот Большая Никитская.

Ещё через пару минут минут через десять мы въехали в тихий переулок в центре — старый, узкий, с особняками за оградами. Я узнал и его. Улица Качалова. Та, которую в моё время вернут к прежнему имени, Малой Никитской, и по которой будут гулять туристы, фотографируя красивый жёлтый особняк за глухим забором. И почти никто из них не будет толком знать, что здесь было.

Ворота открылись перед нами сами, без сигнала. Значит, ждали.

И вот тут я оценил масштаб.

Двор был небольшой, но людей в нём хватало. Двое у ворот. Двое на крыльце. Ещё двое стояли в тени, у флигеля, и я скорее почувствовал их, чем разглядел. Все в штатском, все крепкие, все молчаливые. У боковой дорожки топтался охранник с овчаркой — и собака, здоровенная, поджарая, при виде меня рванулась вперёд, натянув поводок в струну, и глухо, коротко зарычала. Тот дёрнул поводок, сказал ей что-то негромко. Овчарка села, но продолжала смотреть на меня жёлтыми глазами, и шерсть на загривке у неё стояла дыбом.

Чужой. Она это чуяла.

На крыльце меня остановили. Молодой человек с непроницаемым лицом вежливо, но твёрдо попросил выложить содержимое карманов. Я выложил: бумажник, авторучку, зажигалку, платок. Снял часы. Всё это аккуратно сложили в лоток.

— Вернём при выходе, — сказал он по-русски, и тут же, спохватившись, повторил по-английски, коряво: — Give back. Later.

Меня быстро и профессионально ощупали. Потом открыли дверь.

Внутри было тепло, особняк дышал старым, дореволюционным уютом: паркет, ковровые дорожки, тёмное дерево панелей, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах. Пахло табаком, воском от натертых полов. И тишина стояла густая, ватная.

Меня провели через холл в гостиную и оставили одного.

Комната была большая и тоже очень уютная. Тяжёлая мебель, кожаные кресла у камина, в котором потрескивали дрова, отбрасывая живые оранжевые отсветы на стены. Низкий столик, на нём — початая бутылка коньяка, два пузатых бокала, тарелка с фруктами, коробка папирос. Ковёр, гасящий шаги.

Я стоял посреди этого уюта и не мог отделаться от мысли, что стою в логове. Именно про этот дом Берии рассказывали ужасные вещи. Про его подвалы, пленников… Точнее пленниц. Может и врали, Хрущеву нужно было демонизировать Берию после ареста, объяснить однопартийцам почему можно одного из руководителей страны взять, арестовать, объявить английским шпионом и почти тут же расстрелять. Участвовал в репрессиях, подписывал смертные приговоры? Так они все там этим занимались и Хрущев даже побольше Берии, еще в бытность главой Украинской ССР.

Ждать пришлось минут десять. Тоже, я думаю, не случайно — Л. П. небось решил, пусть гость посидит, помаринуется в собственных мыслях, дозреет. Я и дозревал: смотрел в огонь и пытался в сотый раз выстроить в голове разговор, который сейчас начнётся. И понимал, что выстроить его невозможно, потому что я понятия не имею, с чего он начнёт. Или начать самому?

За спиной скрипнула дверь.

Он вошёл по-домашнему — в мягких туфлях, в брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, отчего казался ещё круглее и как-то по-соседски безобиднее. Пенсне на носу поблёскивало отсветами камина. В руке он держал Ловелас.

Мой журнал. Раскрытый на нужной странице.

Хлопнула дверь, отрезая нас от всего остального мира.

Берия бросил журнал на столик, обложкой вниз, грузно опустился в кресло напротив, взял бутылку и разлил коньяк по обоим бокалам — не спрашивая, будто мы старые знакомые. Один придвинул мне.

Устроившись поудобнее и сложив руки на животе, посмотрел на меня — маленькими, быстрыми, очень внимательными глазами за стёклами пенсне.

Потом поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на огонь, покачал, вдохнул запах. Отпил. И только потом, на неплохом английском спросил: — О чём вы хотели поговорить?

Я тоже отпил, посмаковал во рту замечательный коньяк, с терпкой нотой дуба и ванили, произнес:

— О вашей скорой смерти.

Сказал я это по-русски и увидел, как глаза лезут на лоб Берии.

— Мне доложили, что вы коренной американец, из Калифорнии.

— Так и есть

— Я не слышу акцента!

— Меня хорошо учили.

— Где?

Это все превращалось в допрос. Надо брать инициативу в свои руки.

— Я отвечу на ваш вопрос чуть позже, сейчас хотел бы обсудить вот что. По нашим данным, против вас готовится заговор для смещения со всех постов и в дальнейшем убийства. Мы примерно знаем, кто в нем участвует, когда планируется акция, но целостной картины, у нас пока нет.

Берия переменился в лице. Отставил бокал, наклонился ко мне, принялся внимательно разглядывать. Нет, не Сталин, но тоже есть какой-то магнетический взгляд.

— Кто мы⁈ Отвечайте!

А вот тут надо очень осторожно!

— В Центральном разведывательном управлении, есть группа высших должностных лиц, которая не разделяет курс Даллеса на конфронтацию с советским блоком. Я скажем так их тайный эмиссар. Имена я разглашать не уполномочен. И прибыл к вам не с пустыми руками. Дабы доказать вам серьезность наших намерений, я готов рассказать о заговоре, который прямо сейчас складывается против вас среди ваших, скажем так… сторонников.

Берия откинулся назад, снял пенсне, достал из кармана платок, начал протирать стекла. Я прямо слышал, как щелкают шестерни в его голове. Провокация? Меня хотят стравить с кем-то?

Я поставил бокал, произнес.

— Организатор — Хрущёв. Арестовывать вас будет генерал Москаленко, прямо в Кремле.

Берия замер с платком в руке. А потом коротко, лающе рассмеялся.

— Никитка? — он даже пенсне не надел, так и держал в руке, посмеиваясь. — Слушайте, Миллер, вам продали порченый товар. Никита — это… — он покрутил в воздухе пухлыми пальцами, подбирая слово помягче, — это балаболка. Дурак с гармошкой. Он на банкетах гопак пляшет, когда прикажут. У него ни своих людей, ни ума на такое дело. Он мне сапоги чистить будет, если я скажу.

— Именно поэтому у него и получится, — сказал я.

Смех оборвался.

— Что⁈

— Вы его не воспринимаете всерьёз, Лаврентий Павлович. Ни вы, ни Маленков, ни Молотов — никто. Он для вас шут при дворе. Именно сейчас этот шут спокойно ходит по кабинетам, разговаривает с людьми и складывает заговор.

Берия молчал. Потом медленно надел пенсне.

— Дальше, — сказал он уже другим тоном.

— Маленков, Молотов… Они присоединятся в конце.

— Вячеслав?!? Я его жену из лагеря только что вытащил! Ко дню рождения успел.

Вот тут я увидел, как в нём что-то дрогнуло. По-настоящему. Он не изменился в лице — но пальцы на подлокотнике сжались и разжались.

— Именно в этом ваша беда, Лаврентий Павлович. Оказанная услуга не услуга. Вас боятся и боятся заслуженно. Сторонников у вас нет, даже в этом огромном монстре МВД, которым вы и управлять то толком не можете. Каждый день вы теряете поддержку в обществе, в советской элите. У вас компромат на всех первых и вторых секретарей обкомов, на секретарей ЦК компартий в республиках. Они это знают и вас ненавидят.

— Я не верю… Маленков⁈ Нет и нет! Мы с ним Ежова вместе арестовывали. В его кабинете, он за меня горой!

Я пожал плечами.

— Он присоединится к победителям. Когда заговор уже окончательно сложится.

— А когда он сложится?

— Когда в него войдут военные. Только они смогут снять караульных в Кремле и блокировать вашу охрану.

— Кто⁈ Фамилии! Москаленко — эта пешка!

В голосе Берии прорезался кавказский акцент. Волнуется.

— Жуков.

Тишина. Только дрова щёлкнули в камине.

— Жуков ко мне зла не имеет, — сказал наконец Берия. — Когда его в сорок шестом валили и с грязью мешали — я не топил. Мог. Не стал. Ему сейчас дали все, слышишь, все! Я сделал его первым заместителем министра обороны СССР.

— Он и не будет действовать из зла, — сказал я. — Он будет действовать тоже из страха и обиды за своих, репрессированных соратников. Про недавнее дело авиаторов вам напомнить?

— Это все Абакумов!

— Ему достаточно вас опасаться — проигнорировал я реплику Берии, продолжил — И когда к нему придут и скажут: «Георгий Константинович, надо спасать партию от Берии, армия должна сказать своё слово», — он согласится. Потому что впервые за годы его позовут в большую политику, и позовут с оружием в руках. Такому не отказывают. Это ему откроет совсем широкие возможности. Ну кто такой ваш министр обороны Булганин? Алкоголик, всю войну проторчал в тылу, пару раз выезжал на передовую как член военного совета фронта… А Жуков… Это фигура.

Берия слушал не перебивая, и в глазах у него шла работа. Я почти видел, как складываются шестерёнки: ведь я не сообщал ему ничего невозможного. Ничего такого, о чем бы он сам не думал. Просто я все это «обострил», выстроил по ранжиру.

Берия налил коньяку, выпил залпом. Мне кстати, не предложил.

— Когда? — спросил он.

Вот и главный вопрос. Тот, ради которого я, собственно, сюда и пришёл.

— Наш прогноз — в июне, — сказал я — Апрель, май им договориться, все утрясти. Времени осталось мало.

Мы помолчали, я взял кочергу, поворошил дрова в камине. В голове от коньяка зашумело, разговор надо было заканчивать.

— Я понимаю, что вы опасаетесь провокации. Это нормально. Но проверить все достаточно просто. Добавить прослушки Хрущеву. Поставить «на кнопку» дачу, рабочий кабинет.

— Я приказал снять ее! Как и слежку.

— Ну это глупость — протянул я, удивленно

Берия выругался по-грузински.

— Такая у нас была договоренность с Молотовым, Маленковым и Хрущевым после смерти товарища Сталина. Никого из Президиума не слушаем и ни за кем не следим. Потом… в МВД до сих пор люди Игнатьева. Если я начну слушать Хрущева, ему тут же сообщат. И другим тоже!

— Уверен, что у вас есть возможности организовать все в обход МВД.

— Ну хорошо, — сказал он, размышляя. — Допустим. Допустим, я вам поверил. Тогда вопрос. — Он поднял свой бокал и посмотрел на меня поверх него. — Что вы хотите взамен, мистер Миллер?

НЕ ЗАБЫЛИ ПОСТАВИТЬ 7 ТОМ В БИБЛИОТЕКУ?