Особняк изнутри был не домом, а дворцом. Это я понял на второй минуте. А еще это был музей! Прошлый раз я в нем был ночью, провели меня через черный ход… Но если войти с парадного!

— Пойдём, покажу свое хозяйство, — сказал Берия, отдав пальто миловидной горничной в белом переднике. — Кристофер, это все, само собой, не для печати!

Девушки сгрудились в передней, притихшие. Они с любопытством озирались по сторонам. После автобуса с запахом бензина, волейболистки попали в место, где потолки уходили вверх метра на пять, а на лестнице лежал ковёр толщиной в матрас, на стенах висели древние картины.

Первая комната была огромной столовой.

Овальный стол под белой скатертью, сервированный на двенадцать человек. Тяжелые стулья с высокими резными спинками, на буфете — фарфоровый сервиз с синими птицами.

— Мейсен, — сказал Берия небрежно. — Полный сервиз, восемьдесят четыре предмета, тысяча восемьсот тридцать шестого года. Раритет. Богдан привёз в сорок шестом. Из-под Дрездена, там в одном подвале целый склад стоял.

— Что за Богдан? — поинтересовался я

— Кабулов. Заместитель мой.

Официанты пошли по кругу с шампанским. Первый бокал девушки взяли скованно, обеими руками. Атмосфера подавляла.

Я взял нож.

На черенке был вензель. Чужой, готический, с короной. Габсбурги?

— Красиво, да? — рядом остановилась высокая, чуть сутулящаяся девушка, из тех, кто всю жизнь стесняется своего роста. Коротко стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и крупным бюстом. Везет мне на грудастых…

— Красиво. Тебя как зовут?

— Тамара. — Она посмотрела на нож в моих руках. — А буквы чьи?

— Не знаю. Я Кит.

— Странное имя.

— Это сокращенное от Кристофер. Американское имя.

Дальше был рабочий кабинет.

Тёмный, обшитый ореховыми панелями, с двумя кожаными креслами и лампой под зелёным абажуром. Тут я был в ту ночь и помнил камин. Берия провёл компанию через него быстро, не задерживаясь, и это было единственное помещение, про которое он ничего не рассказал.

Потом — бильярдная.

Стол под чехлом, кии в стойке, на стене оленьи рога и массивные напольные часы. Они как раз били — после боя механизм играл что-то короткое и весёлое.

— Это часы Готтлиб — бросил нам Берия — Стояли у Геринга. Знаете такого?

— Да — дружно ответили мы

— Сделали в Нюрнберге, — сказал Берия. — Восемнадцатый век. Их семь дней разбирали и упаковывали, а собирал потом наш мастер, из Кремля, три месяца. Разбить не разбили, а вот шестерёнку одну потеряли, пришлось точить.

Он говорил это с интонацией человека, который рассказывает, как трудно доставали кафель в ванную.

Возле стойки с киями меня перехватила невысокая пасующая, круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке и очень громким шёпотом.

— Товарищ Миллер!

— Просто Кит.

— Ой. — Она прыснула. — Меня Нюра зовут. Тамара сказала, что вы американец? Это правда?

— Правда.

— А у вас там дома такие есть? — Она повела рукой, показывая обстановку, я заглянул ей в декольте синего платья. Тут все было попроще, чем у Тамары. Двойка? Ну и ладно, зато ноги стройные, бедра и попка просто просят о любви…

— Такие — есть. У меня в Калифорнии дом побольше этого.

— У вас⁈

— У меня.

Нюра посмотрела на меня недоверчиво, потом на потолок, потом опять на меня и сказала, честно и без всякого умысла:

— Так вы, значит, буржуй?

— Он самый. Клейма ставить негде.

— Ой, — сказала Нюра, сильно покраснела. — Ну ладно.

Гостиная была следующей, и там висели ковры. Три штуки, тяжёлые, старые, и один вполстены — я в них не разбираюсь, но по тому, как Берия провёл рукой по ворсу, было ясно, что это древняя вещь. На коврах были прикреплены клинки.

Не коллекция — именно так, вразнобой, как вешают то, что подарили или привезли: ковер, потом два скрещённых лезвия прямо поверх ворса

— Вот, — сказал Берия, и было слышно, что эту экскурсию он проводит не первый раз. — Слева меч короля Фридриха Великого. Того самого.

Прямой парадный палаш в ножнах, обтянутых чёрной кожей, эфес золочёный, с прусским орлом на чашке. Никакой это был не меч, конечно. Мечи кончились за двести лет до Фридриха, и любой оружейник сказал бы, что это тяжелая шпага или палаш, но поправлять хозяина в его доме — дело последнее.

Я стоял перед ней дольше, чем следовало.

Потому что если это правда, то передо мной висела вещь, за которой в сорок пятом гонялись все сразу. Гитлер держал портрет Фридриха над столом в бункере и разговаривал с ним. Немцы вывезли из Потсдама даже гроб, чтобы не достался советским трофейщикам. А шпагу искали и не нашли.

И вот она — между ковром и портретом, в десяти метрах от столовой с шампанским и сервизом.

— Красивая вещица, — сказал Берия, довольный моим лицом. — Богдан привёз.

— А проверяли?

— Конечно, дорогой. А как иначе. Два искусствоведа написали свое мнение. Одного за это я из тюрьмы выпустил.

Это звучало даже покруче меча Фридриха.

Справа висела катана.

Тёмные ножны, оплётка на рукояти потёртая, шнур выцвел до серого.

— Это уже с востока, — пояснил хозяин. — Трофей сорок пятого года. Парадная катана генерала Ёсидзиро Умэдзу. Он подписывал с нами капитуляцию от Японии. Тоже древняя сабля, 14-го века. Делал известный оружейник Мурамаса, потом переходила из поколения в поколение в семье Умэдзу.

Я подошёл ближе, вытащил клинок из ножен.

Меч был настоящим, древним.

— А это моё, — сказал Берия совсем другим голосом.

Шашка висела отдельно, выше остальных мечей, и рядом с ней ничего не было.

Серебро, чернь, узкий изогнутый клинок, ножны потёрты в том месте, где касаются седла.

— Это мегрельская работа, отец носил. К ней еще идет кинжал-кама, он у меня в кабинете хранится. Тут вот, посмотри, — он тронул пальцем ножны, — видишь, вытерто? Это не от красоты. Это её носили.

Самая высокая из всех волейболисток, чернявая, с толстой косой, перекинутой на высокую грудь, подошла ближе, сказала.

— У деда такая была. Только без серебра.

— А дед откуда?

— С Терека.

Берия посмотрел на неё поверх пенсне и засмеялся от удовольствия.

— Казачка! То-то я думаю, чего ты мяч так бьёшь, наотмашь. Звать как? Что-то я не помню тебя.

— Людмила. Я новенькая в команде.

Казачка стрельнула глазками в Берию, похоже ранила его в самое сердце.

— Со мной сегодня будешь. Понравилась. Объяснили тебе подружки, что да как тут у нас все устроено?

— Да. Рассказывали про дачу вашу… Друзей…

Люда перебирала на груди косу — Только я стесняюсь!

— Э… Давай еще шампанского выпьем!

Берия позвонил в колокольчик, что стоял на столике, мигом появились официанты с новой порцией шипучки.

— Эй, подожди! — Лаврений Павлович вспомнил про меня, повернулся — Я тебе право выбора первому дал. Как гостю! Выбирай! Эй, девушки, красавицы, встаньте ка в ряд, покажите себя американцу. Это мой большой друг, его сегодня надо порадовать!

Все пять девушек, переглядываясь и хихикая, встали в ряд. Я пошёл слева направо, не торопясь.

Крайней стояла черноглазая Тамара. Та, стриженая под мальчика, широкоскулая, с большими руками и тяжёлой грудью, которую белая блузка держала из последних сил. На запястье у неё был свежий синяк от приёма мяча — фиолетовый, с желтизной по краю. Смотрела она спокойно, без кокетства. Сказали принимать мяч, буду принимать. Лечь в койку с американцем? И это можно.

Рядом — Нюра. Круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке, в том самом синем платье с декольте, куда я уже успел заглянуть. Единственная, кому происходящее не казалось непривычным. Она уже допила свое шампанское, глядела на меня с интересом. Поймала мой оценивающий взгляд и тут же покраснела до ушей. Сколько ей? Как и моим зайкам лет по двадцать.

Третьей была «казачка». Очень похожа на Ольгу, коса, фактура… Только чернявая, с густыми бровями и полными алыми губами. Да, хороша! Вот ее бы я попробовал. В постели должна быть огонь. Особенно если вдарит еще пару бокалов шампанского, раскрепостится. Но не хотелось переходить дорогу Берии — тот уже положил на нее глаз.

— Ну⁈ — крикнул он мне через комнату. — Кристофер, не томи девушек!

Четвертая была мне незнакома. Совсем не спортивная, мягкая, белокожая, с покатыми плечами и небольшой грудью. Пшеничные волосы уложены в валик, губы накрашены слишком ярко. Из плюсов — большие голубые глаза, которые внимательно меня изучали. Охотница! Ее имя я даже не спросил, прошел к зеленоглазой.

…Вот и осталось лишь снять усталость

И этот вечер мне душу лечит… — пропел я про себя

О-о о-о, зеленоглазое такси

О-о о-о, притормози, притормози

О-о о-о, и отвези меня туда

О-о о-о, где будут рады мне всегда, всегда…

— Как звать? — поинтересовался я у волейболистки. Высокая, с меня ростом, правильными чертами лица, тонкими губами, высокой грудью. Светлые волосы, стоит свободно, одна нога чуть вперёд, вес на другую, бокал на весу покачивает. Она не позировала и не пряталась. Она смотрела на меня с интересом человека, которому любопытно, что я сделаю.

— Валентина!

— Валя, значит…

Валя, Валечка, давай

Вставай на табуретку

Тебя будем поздравлять

И дарить конфетки!

И откуда у меня это вылезло⁈ Да еще вслух…

Девушки засмеялись, Берия тоже.

Ах, эти ямочки на щеках Вали! Ее улыбка и определила все. Я взял девушку за руку, вышел вперед.

— Конфеток у меня с собой нет, но что-нибудь придумаю

Девушки опять захихикали, Берия распахнул руки, взял за талии сразу двух — «казачку» и Тамару:

— Идем дальше. Главного то вы еще и не видели!

Следующая комната оказалась музыкальной. Тут был танцевальный паркет, зеркало во всю стену. В углу стоял черный рояль. Длинный, с золочёными буквами над клавиатурой. Крышка была поднята. На нём стоял бронзовый подсвечник и лежали ноты.

— Вот, — сказал Берия, и в голосе появилось то, чего не было ни в столовой, ни в бильярдной. — Это, дорогие мои, инструмент из рейхсканцелярии. Понимаете, откуда?

Девушки не понимали.

— Из зала приемов, — сказал Берия. — Оттуда. Гитлер на нём, конечно, не играл, куда ему, но купили рояль по его личному заказу. «Стэйнвей и Сыновья». Стоит семь тысяч британских фунтов!

Кто-то ахнул. Нюра прижала ладони к щекам.

Я подошёл ближе и посмотрел на фирменную надпись. Не буду говорить, что там было написано, потому что это не имеет никакого значения. Значение имело то, что сейчас его рассказ — правда, полуправда или полная выдумка — уже вошёл в семь голов и останется там навсегда. Девочки будут рассказывать это подругам в общаге: мы видели рояль самого Гитлера. Хорошо, что не его череп или челюсть с зубами…

— А ещё вот что, — сказал Берия и открыл футляр на столике у стены.

Внутри, в синем бархате, лежала скрипка. Тёмная, с рыжиной, потёртая возле подбородка.

— Итальянская. Семнадцатый век. Мне сказали — Страдивари. Не знаю, я в этом ничего не понимаю, но стоит очень дорого!

Тут я не удержался.

— Лаврентий Павлович. Если это правда Страдивари, на нём играть надо. Они портятся, когда молчат.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Кто тебе сказал?

— Слышал от специалистов. Дерево живёт, пока звучит. Там же еще и особый лак. Он не должен рассыхаться в футляре.

— Хм. — Он закрыл футляр. — Ладно. Найдём человека.

Официанты снова пошли с подносами. Шампанское лилось рекой, Нюра села за Стэйнвей, одним пальцем наиграла «Катюшу».

Последнюю комнату Берия открыл сам, специальным длинным ключом со множеством бороздок.

Она была небольшой и без окон. Одна лампа под потолком, кресло, столик. И на дальней стене, под тканью, что-то большое.

— А теперь смотрите, — сказал он.

Он снял ткань.

Я не искусствовед. Но эту вещь знает каждый.

Босая женщина, идущая по облакам с ребёнком на руках. Раздвинутый занавес. Старик слева, женщина справа. И внизу, у самого края, два ангелочка, подперевшие подбородки, — те самые, с открыток, с коробок конфет, с обложек, с двадцати миллионов сувениров, которые ещё будут напечатаны.

Только это была не открытка. Это был холст два с лишним метра высотой, и краска на нём лежала четыреста тридцать лет.

— Это же… — начала Тамара и не договорила.

— Сикстинская Мадонна Рафаэля, — с гордостью сказал Берия. — Никто еще не видел ее отреставрированной, вы первые!