Меня встретил густой, пьянящий аромат: смесь женского пота и духов. Словно какой-то неопытный девственник, я замер в дверях, не в силах ни сделать шаг назад, ни отвести взгляд.

В центре комнаты стояли волейболистки — высокие, статные, с идеально подтянутыми, скульптурными телами. Вся раздевалка была заполнена живым, пульсирующим контрастом между спортивной силой и ничем не скрытой женственностью.

Прямо передо мной стояла капитан команды. Она только что сняла бюстгальтер, и ее грудь — высокая, упругая, со слегка затвердевшими от прохладного воздуха сосками — тяжело вздымалась после матча. Капли пота стекали по ее бронзовой ложбинке, медленно ползли по кубикам пресса и терялись за тонкой резинкой черных трусиков, которые въелись в ее округлые, идеальные бедра.

Чуть дальше, у скамейки, спиной ко мне наклонилась связующая. Складка ее узкой талии переходила в сочные, налитые ягодицы, которые не были прикрыты ничем. Она была голой. Ее трешка мягко покачивалась в отражении зеркала на стене. Мы встретились глазами, испуг за долю секунды превратился в визг.

Следом раздался грохот упавших скамеек и хлопанье дверец шкафчиков, за которыми девушки пытались спрятаться. В меня полетела скомканная майка, потом кусок мыла. Я легко отбил все в сторону, прошел вперед, освобождая проход Берии. Кто-то был в майке, кто-то в одном полотенце, кто-то стоял спиной и лихорадочно натягивал через голову платье. Некоторые сбежали в душ.

— Красавицы мои! — войдя внутрь загремел Берия, раскинув руки. И никакого смущения в нём не было ни на грамм. — Умницы! Три к нулю! Три к нулю у армии, вы понимаете, что вы сделали?

И визг кончился.

Вот что меня добило — он кончился мгновенно. Девушки перестали закрываться, кто-то засмеялся, кто-то торопливо, но уже без паники, накинул халат. Это явно было не первый раз. Это был порядок вещей, к которому все привыкли, и удивлялся тут один я.

— Иди ко мне, Сашка — Берия подошел к Чудиной, обнял ее, расцеловал в обе щеки — Выпишем тебе премию, новая квартира за мной, как и обещал!

И вот капитан команды, ничуть не смущаясь голых грудей, на которые уставился Лаврентий Павлович, начинает многословно благодарить Берию.

Здоровые, налитые, крепкие девки, вымотанные тремя партиями, красные, мокрые, счастливые от победы, окружили своего благодетеля. Половина раздета полностью, еще четверть без топов. Во мне проснулся издатель. Вот бы эту фотографию на разворот Ловеласа! Это стало бы бомбой.

Покрасневшие адъютанты тем временем стелили салфетки прямо на скамейку. Из корзин появилось «Советское шампанское», бокалы, балык, лимоны, коробка шоколада «Красный Октябрь», и даже виноград. Откуда⁈

— И это ещё не всё! — объявил Берия.

Второй адъютант раскрыл плоский чемоданчик. Внутри рядами лежали красные коробочки с кисточкой на крышке — я эти упаковки уже видел в витрине на Горького и знал цену.

— Красная Москва, — сказал Берия. — Каждой. Держи. И ты держи. И ты.

Он раздавал их сам. Каждой в руки, и каждую при этом брал за плечи и целовал — в одну щёку, в другую в губы. Никто не отказался или особо засмущался! Девушки принимали, благодарили, краснели, смеялись. Одна, совсем молодая, с косой, уронила коробочку, и он поднял её сам, отряхнул и вручил ещё раз, с приговором про то, что руки должны держать не только мяч.

Хлопнула пробка, шампанское потекло в бокалы.

— За «Динамо»! — произнес тост Берия.

— За «Динамо»! — отозвались волейболистки

— За вас, красавицы. Вы страну прославили в Хельсинки, вы её в Москве прославили, а нам, старикам, только глядеть на вас и радоваться. Пейте!

Тренер стоял у стены и держал свой бокал двумя руками. Он не пил. Он смотрел в пол, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, который обязан улыбаться и знает, что дальше будет хуже.

Я стоял рядом с ним и понимал, что выгляжу так же.

— А теперь главное! — Берия хлопнул в ладоши. — Сегодня празднуем у меня. Стол накрыт, повар предупреждён, шашлык будет — такой шашлык, каких вы не ели. Автобус у входа стоит, ждёт. Переодевайтесь и поехали!

Наступила заминка.

Короткая, на секунду, но я её поймал — все они на эту секунду посмотрели не на него, а друг на друга, как бы спрашивая — да, нет… Видимо, уже знали, чем кончается подобная вечеринка.

— Лаврентий Павлович, — сказал тренер от стены, и голос у него был как у человека, читающего заявление. — У нас завтра тренировка в десять.

— Отменяется, — сказал Берия, не поворачиваясь. — Девушкам надо отдохнуть.

И вот тут капитанша, тряхнув грудями, покачала головой:

— Спасибо, Лаврентий Павлович. Я не поеду. У меня завтра сборы по лёгкой атлетике, в семь на вокзале.

Она сказала это не вызывающе. Просто сообщила факт, глядя ему в лицо, и продолжила запихивать кеды в сумку.

Секунды две ничего не происходило, министр переваривал информацию.

— Ай, жаль, — сказал Берия. — Ну, сборы — святое. Спортивный режим. Кто ещё на сборы или не может?

Еще несколько девушек отказались. Зато четверо согласились!

— Ну вот и хорошо, — сказал Лаврентий Павлович. — Две минуты вам, ждем.

Мы вышли в коридор. Он был в прекрасном настроении, взял меня под локоть, что-то говорил про то, что армейцы в этом году безнадёжны, и про то, что вторая партия была тяжёлая, и я кивал и не слышал ни слова.

Я думал только об одном. Как просить у этого человека, чтобы он взял под своё покровительство милую двадцатилетнюю студентку журфака с косой и в ситцевом платьице⁇ Это плохо кончится.

К автобусу — обычному служебному, с занавесочками — их вышло все-таки пятеро. Согласилась поехать еще одна девушка, русоволосая, с зелеными глазами, ямочками на щеках. Она весело улыбнулась мне, подмигнула.

Переодетые, с влажными волосами, в туфлях вместо кед, они смеялись и подталкивали друг друга в спину, поднимаясь по ступенькам, и последняя, та русоволосая, обернулась и помахала кому-то в дверях манежа. Я тоже обернулся, ну да, тренер. Лицо похоронное, смотрит вслед так, что на поминки пора.

Берия сел в машину, откинулся на спинку и вытянул ноги.

— Хороший день, — сказал он.

Автобус тронулся следом за нами, и я смотрел в заднее стекло на его тупую морду с занавесочками и думал: и что же теперь будет?

* * *

Кортеж шел по Ленинградскому обратно к центру. Автобус тащился следом, отставая на светофорах, и один раз я увидел в заднее стекло, как в его окне мелькнуло лицо и рука — кто-то из девушек махал нам рукой.

Берия был доволен собой до неприличия. Сидел, вытянув ноги, снял пенсне и жмурился на закат.

Ладно. Другого шанса не будет.

— Лаврентий Павлович. Можно кое-что сказать вам. И вам это не понравится.

Берия поднял кнопкой перегородку между водителем и салоном, кивнул:

— Говори.

— Стоит ли злить армейцев?

— Это ты про сегодня?

— Про сегодня. Три ноль — это спорт, ничего не поделаешь. А вот подначки при мне, при иностранце — это уже не спорт. Жуков злопамятный, ушел явно недовольный.

— Он маршал, а не барышня.

— Он маршал, у которого в сорок седьмом ваши люди перерыли квартиру и дачу. — Я смотрел прямо перед собой, краем глаза фиксируя реакцию Берии. Ему явно не нравился разговор. — Такое не забывается никогда. А сегодня вы ему при американце сказали: играть её мы научим…

Министр молчал секунд десять.

— Дальше говори.

— Вам кровь из носу нужно налаживать с Жуковым. Это фигура. Это единственный человек в стране, чьё имя работает само по себе, без должности. У Хрущёва должность, у Маленкова должность, у вас должность. А у него — сорок пятый год. Должность отнимают за час, а сорок пятый год не отнимешь.

— Я это знаю не хуже тебя. Подумаю.

— Тогда второе. Заканчивайте зарабатывать дешёвую популярность.

Вот тут он сел прямо.

— Это ты про амнистию?

— Про амнистию, про дело врачей, про приказ не бить арестованных. Всё правильно, всё по существу. Но вы это делаете один и подписываете один. И теперь по всей стране будут говорить не «партия выпустила», а «Берия выпустил». Вы сегодня утром сами мне это объясняли, помните? Про американского обывателя, который должен прочесть, кто кончил войну. — Я повернулся к нему. — Так вот, здешний обыватель читает то же самое в газетах. И члены Президиума читают.

— И что мне, обратно их посадить?

— Нет. Проводить через Президиум. Каждую бумагу. Пусть подписывают все, пусть Маленков зачитывает на радио, пусть Хрущёв докладывает на пленуме. Вы теряете славу и приобретаете соучастников. Это выгодный обмен, Лаврентий Павлович, — когда все в деле, никто не может первым бросить камень.

Он потёр переносицу.

— А ты неглупый, — сказал он без всякой теплоты. — Дальше.

— Дальше главное. Их нельзя сковырнуть разом.

— Почему?

— Потому что не за что. Плёнка ничего не доказывает, вы сами так сказали. Заговора ещё нет — есть пьяные разговоры. Он будет созревать месяц, два. Значит, брать всех сразу нельзя: возьмёте — и на следующий день вы против всего Президиума один, а армия и партия против вас.

— Так что делать? Сидеть и ждать?

— Подъедать снизу.

Берия посмотрел на меня.

— Как это?

— У вас есть материалы на мелкие фигуры. На секретарей обкомов, на замов, на людей, которые ходят к Хрущёву в приёмную и носят ему бумаги. — Я пожал плечами. — Начните с них. Не с членов Президиума, а с тех, на ком они стоят. Один снят за хозяйственные дела. Второй переведён в область за утрату доверия. Третий сам придёт к вам и расскажет, о чём говорят у Никиты Сергеевича, потому что у него семья и он хочет жить. Через месяц вокруг них будет пусто, вакуум и они этого даже не заметят, потому что каждый случай по отдельности выглядит как обычная кадровая работа. Я уверен, что у вас в сейфе есть папочки на многих высших чиновников. Но неработающие папочки — это проигрыш. Пора их раскрыть.

— Хм. — Он побарабанил пальцами по колену. — И третье у тебя есть?

— Есть. Вам нужна реформа собственного ведомства.

— Я его только что объединил.

— Вот и разъедините обратно. Выделите госбезопасность отдельно. Хозяйство слишком большое, вы физически не можете знать, кто в нём чем занят, а в нём сидят люди Игнатьева — вы сами мне это в первую ночь сказали. Их надо вычистить, и вычистить быстро. И создать несколько групп, которые не занимаются ничем, кроме заговорщиков. Прослушка, наружка, почта. Небольшие, человек по десять, замкнутые лично на вас, и чтобы одна группа не знала о существовании другой.

— И кто в них будет?

— А вот это, — пожал плечами я, — вопрос, на который я вам ответить не могу. Я не знаю ваших людей.

Берия отвернулся к окну. За стеклом плыл Белорусский вокзал, потом пошла улица Горького, и на тротуарах уже зажглись фонари.

— Всё это правильно, — сказал он наконец. — И всё это долго. А ключевое что?

— Ключевое — армия. Всё остальное вторично. Партия сама по себе вас не тронет, у неё нет ни одного солдата. Возьмут вас только руками военных. Значит, вопрос один: чьи это будут руки.

— И как ты предлагаешь их задобрить?

— Немедленно выпустить генералов по авиационному делу. Новикова, Шахурина, всех, кто там ещё. Главный маршал авиации сидит седьмой год ни за что, и вся авиация это знает. Выпустить, восстановить в звании, вернуть награды. Извиниться лично.

Берия отмахнулся.

— Не сработает.

— Почему?

— Потому что они знают, кто их разрабатывал, — сказал он ровно. — Кристофер, ты не понимаешь простой вещи. Новикова из тюрьмы выпущу я. И Новиков будет всю оставшуюся жизнь помнить не то, что я его выпустил, а то, что я мог его и не выпускать. Это разные вещи.

Я подумал.

— Всё равно выпускайте. Не ради Новикова, а ради тех тысяч, кто с ним служил.

— Ну, допустим.

— Дальше. Девятое мая. — Я загнул палец, поймал себя на этом жесте и убрал руку. — Через месяц. Восемь лет Победы. Сделайте настоящий парад. Не физкультурников, не колонны с портретами — военный парад с техникой, с фронтовиками, с трибуной. Пусть опять принимает Жуков на белом коне. И раздайте награды. Юбилейные медали, ордена, звания — всем, кого обошли после сорок пятого, а обошли многих.

— Это можно, — согласился Берия. — Это недорого.

— И третье. Скажите Жукову, что пьяницу Булганина надо менять. На него.

Берия хмыкнул.

— То есть министр обороны.

— Именно. Николай Александрович пьёт, как не в себя, вы это слышали сегодня своими ушами, и вся армия про это знает. Пообещайте Жукову министерство. Не намёком — прямо.

— Не поверит, — сказал Берия. — Даже слушать не станет.

— Почему?

— Потому что я ему обещаю. — Он повернулся ко мне, и в сумерках стёкла пенсне были пустые. — Пойми ты. Если я завтра позову Георгия и скажу: Георгий, будешь министром, — он выйдет из кабинета и первым делом подумает, чем я его покупаю и за что потом предъявлю счёт. И будет прав.

И тут до меня дошло по-настоящему.

Он сам себя топит. Не по глупости — глупым он не был ни секунды за весь сегодняшний день. Просто ему нечего им дать. Всё, что он предлагает, отравлено его же собственной подписью на чужих делах. Он может отпустить, простить, наградить, повысить — и каждый раз человек напротив будет слышать одно: значит, ты можешь и обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда наоборот.

— Что наоборот?

— Уберите его из страны.

Берия молчал.

— Не в ссылку, — быстро добавил я. — Он знает Эйзенхауэра лично, они вместе принимали капитуляцию, вместе стояли на параде здесь, в Москве. Отправьте его на переговоры по Корее.

— Военные переговоры ведут в Пханмунджоме.

— Пханмунджом — это про пленных и разграничительную линию, это техника, там сидят генералы средней руки. А я говорю о другом уровне. О политическом урегулировании. Гарантии, наблюдатели, кто и что подписывает. Такие переговоры ведут в Европе — Женева, Вена, где угодно, куда согласятся приехать американцы. И глава советской делегации — маршал Жуков. Пусть прозондирует еще заодно позиции по Берлину. На такое американцы купятся, Эйзенхауэр сто процентов прилетит.

— И сколько это продлится?

— Столько, сколько вам нужно. — Я развёл руками. — Лаврентий Павлович, переговоры такого рода можно тянуть год. Подкидывайте новые вводные. Статус пленных, которые не хотят возвращаться, — а их там тысячи, и это отдельный ад. Состав комиссий. И главное — китайцы. Поработайте с ними.

— Что китайцы?

— Китайцы будут упираться по каждому пункту. Им эта война обходится дешевле, чем СССР, и уступать они не станут, пока их не заставят. Значит, любая договорённость с американцами будет упираться в Пекин, а Пекин будет думать неделями. Ваша делегация просидит там до осени.

Берия наконец улыбнулся. Не как утром, — по-другому.

— Вот это, сильно — сказал он, — может сработать.

— И через Президиум пройдёт легко.

— Пройдёт как по маслу, — подтвердил он с растущим удовольствием. — Два героя войны, старые знакомые, вместе брали Берлин, теперь вместе кончают войну. Красиво. Никто не сможет возразить, потому что возражать — значит быть против мира. Даже Никита проголосует. — Он засмеялся. — Даже Никита будет выступать и говорить, какая это правильная кандидатура.

— И полгода Жукова не будет в Москве.

Берия снял пенсне, подышал на стёкла, протёр платком.

— Значит, так, — сказал он, и голос стал деловым. — Выпустить генералов. Парад и награды к девятому мая. Жукова — в делегацию, за границу, на переговоры.

— И через Президиум всё, что можно, завалить их бумагами — добавил я. — И реформа ведомства.

— Реформа — это моё дело, туда не лезь.

— Хорошо.

Он помолчал. Мы уже свернули с Горького, шли по узким улицам, и я узнал угол — Качалова, тот самый особняк.

— Кристофер. — Он смотрел на меня в упор. — Ты можешь передать насчет переговоров в Вашингтон? Не хочу пока МИД наш трогать. Все сразу к Хрущу побегут.

Вот это был вопрос на миллион, и, если честно, я его ждал с самого утра.

Потому что он спрашивал не о том, о чём спрашивал. Он хотел убедиться, есть ли у меня канал. Настоящий.

— Могу, — сказал я. — Завтра с утра заеду в посольство и всё сделаю.

Машина встала у ворот.

Особняк был темный, только над входом горела лампа и светились два окна на первом этаже. Охранник открыл створку, вторая машина въехала следом, и я услышал, как за спиной, у поворота, натужно переключился на первую передачу автобус.

Берия вышел, потянулся, поправил галстук.

Из-за угла дома уже спешил повар в белом, вытирая руки о фартук, и откуда-то тянуло углями и жареным мясом.

— Ну вот, — сказал Лаврентий Павлович, и всё деловое сошло с него, как не было. — А теперь, дорогой, будем отдыхать. Ты мой гость, тебе первый выбор.

— Выбор чего?

— Кого! — Берия кивнул на заруливающий автобус, плотоядно облизнулся.