Берия молчал долго. Крутил в пальцах пенсне, смотрел мимо меня, на сосны в окне.

— Что мне с тобой делать? — спросил он наконец.

— В каком смысле? — обалдел я

— В прямом. Ты знаешь то, чего не знает никто. Хуже того — ты знаешь, откуда я это знаю. Отпустить тебя в Америку, чтобы ты потом там в мемуарах написал?

— Мемуары я планирую лет через пятьдесят. Ну если не случится какая-то внезапная автомобильная авария — я внимательно посмотрел на Берию

— А они тут у нас случаются, да. Автотранспорт ненадежный, ломается…

Он поднялся, прошёлся до окна, вернулся.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Тебе выделят комнату, поспим после обеда, а потом скатаемся, посмотрим кое на что, надо отвлечься.

— Поспим?

Я, наверное, слишком удивился, потому что он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— А как? Так у нас заведено.

И вот тут до меня дошло.

— Под Сталина у вас тут все…

— Под Хозяина, — согласился Берия. — Ты пойми, дорогой. СССР создали подпольные революционеры. Они что на воле, что в тюрьме по ночам работали, писали тайные письма…

— Это молоком по бумаге?

Лаврентий Павлович улыбнулся — Ленина вспомнил? И он тоже, да. Привычка. Рабочий день у товарища Сталина кончался в три, в четыре часа ночи. Значит, и у нас кончался в три и в четыре. Значит, домой в пять, встал в полдень. Тридцать лет так. — Он развёл руками. — Хозяин умер, а расписание осталось. Никто не отменял. Идем спать.

Комендант — немолодой, в кителе без знаков различия, с ключами на кольце — отвёл меня на второй этаж, в угловую комнату с кроватью, письменным столом, графином и фикусом в кадке. Показал, где уборная. Сказал, что разбудит через два часа. Вышел и прикрыл дверь, и я не услышал, повернулся ли ключ, а проверять не стал из принципа.

Спать я, разумеется, не смог.

Полежал минут двадцать, глядя в потолок и раскладывая по полочкам всё, что узнал за последние три часа. Полочек не хватило. Встал, налил воды из графина, походил по комнате в носках и в итоге сделал то, что делаю всегда, когда думать больше нечем, — подошёл к окну.

Внизу был сад.

Женщина лет пятидесяти, в темном платке и в резиновых сапогах, стояла возле молодых яблонь и что-то втолковывала садовнику с граблями. Тот слушал, кивал и явно не соглашался. Она показывала рукой на землю у ствола, потом на ветки, потом опять на землю, и по тому, как она это делала, было понятно, что спорит она не по-хозяйски, а профессионально: человек знает, о чём говорит, и ему обидно, что его не слушают.

Судя по профилю это была грузинка. Нина? Жена Берии? Если она, то садовнику явно не стоило спорить с профессиональным агрономом.

Рядом на дорожке стояла красивая женщина с коляской. Совсем молодая, лет двадцати пяти, тонкая, темноволосая, прелестная той спокойной красотой, которая не требует ни помады, ни стрелок. Невестка? Вряд ли дочь.

Рядом с коляской возился ребёнок лет двух, в иностранном комбинезончике, и упорно тащил в рот прошлогодний лист.

Женщины о чём-то переговаривались. Садовник взял лопату, пошел вджобывать. Мальчик уронил лист и заревел. Молодая наклонилась, подняла, отряхнула, сказала два слова, и он тут же перестал.

Я стоял у окна и смотрел на всё это, и мне было, честно говоря, нехорошо.

Потому что там, внизу, был апрель, яблони с первыми зелеными листками, бабушка, невестка и судя по всему правнук Горького. А в двух комнатах отсюда сидел человек, который час назад буднично рассказывал мне, кого и как собирались взять, арестовать, что он украл у покойного Сталина и как они все друг друга тут грызли нон-стоп… И эти две картинки никак не удавалось совместить, а совмещать надо было, потому что они существовали одновременно, в одном месте, в один и тот же день.

Я вернулся к кровати и всё-таки задремал. А потом меня разбудили.

* * *

Кортеж вышел с дачи около пяти.

Три машины: передняя, задняя, наша в середине. Все чёрные, все одинаковые. Меня посадили с Берией на заднее сиденье. Он был свежий, выбритый, в пиджаке и при галстуке, и ничего от послеобеденного человека в рубашке навыпуск в нём не осталось. Собранный какой…

Шли быстро, посередине шоссе. Милиционеры на постах поднимали жезл заранее, встречные принимали вправо. Сорок минут — и мы уже катились по Ленинградскому, мимо тополей и стадиона, и свернули к длинному приземистому зданию, у входа в которое стояли два армейских «ЗИМа».

— Манеж, — сказал Берия. — Наши сегодня с армейцами играют.

— Футбол?

— Волейбол. Женщины.

— А вы за кого?

Он посмотрел на меня как на слабоумного.

— Конечно, за «Динамо», Кристофер. Я это общество создавал, я его хозяин.

Внутри пахло мастикой и немного потом. Свет шёл сверху, через фонари в крыше, и на площадке уже разминались — две шеренги девушек в майках и трусах, синие и красные, перебрасывали мяч через сетку в неровном ритме. Зал был полон: около сотни зрителей, тренеры, много военных в форме. «Наши» я так понимаю, в синем. Ладно, будем болеть за левую команду.

Ложа оказалась просто отгороженным сектором в середине трибуны, с деревянными креслами и без всякой роскоши. И там уже сидел человек.

Невысокий, плотный, с круглой стриженой головой и тяжёлым подбородком, в кителе без наград, положив руки на колени. Он повернулся, увидел Берию, и на секунду его лицо стало никаким. Т. е. вот буквально неподвижное, можно сказать окаменевшее.

— Георгий Константинович! — обрадовался Берия так натурально, что я почти поверил. — И ты тут.

— И я тут, — сказал Жуков, растягивая губы в резиновой улыбке.

Ничего себе история подкидывает знакомства! Один другого будет арестовывать через пару месяцев. Или уже не будет?

А сейчас они здоровались за руку и говорили про волейбол. Чья возьмет, у кого игроки лучше и в форме.

— Мистер Кристофер Миллер, — представил меня Берия. — Американский издатель. Газеты, журналы, телевидение. Приехал с делегацией. Кристофер, это маршал Жуков, первый заместитель министра обороны. Герой войны.

Рукопожатие было короткое и сильное.

— Издатель… — покачал головой Жуков, повернулся к Берии. — Какой молодой. Нужно переводчика позвать?

— Он говорит по-русски. Причем свободно.

— Надо же! Секреты, Лаврентий Павлович, не обсуждаем?

— В другой раз — развел руками Берия — Главная тайна, кто сегодня победит. Ваши или мои.

— Как вам тут у нас, Кристофер? — обратился ко мне Жуков уже улыбаясь по-настоящему, без этой «резины».

— Пока ничего не понял, товарищ маршал. Слишком много всего сразу.

— Это правильно, — одобрил Жуков. — Кто с ходу всё понял, тот врёт. Можно без маршала, просто Георгий Константинович.

— Тогда ко мне можно просто Кит, на ты. МГУ очень понравился. Главное здание — настоящий небоскреб, как в Нью-Йорке…

Внизу свистнул судья, девушки разошлись по местам.

— Георгий Константинович, — сказал я, — можно журналистский вопрос?

— Валяй.

— Президент Эйзенхауэр. Вы ведь его знали лично…

Берия рядом со мной перестал двигаться. Не то чтобы напрягся — просто перестал двигаться, и я это почувствовал боком.

Жуков секунду молчал.

— Знал, — сказал он. — В сорок пятом, в Берлине встречались несколько раз. И в Москве Дуйат был, на физкультурном параде со мной стоял. — Он смотрел на площадку, а не на меня. — Дельный военный. Штабист хороший.

— А как человек?

— А как человек — не мне судить. Мы с ним воевали по одну сторону, победили, вот и всё, что я могу сказать. — Он повернулся ко мне. — А ты к чему ведешь?

— Ни к чему, встречался я тут с ним недавно в Белом доме. Так ничего и не понял. Впрочем и поговорили мы с ним недолго, всего десять минут.

И Жуков и Берия посмотрели на меня с уважением. Лаврентий Павлович заулыбался, произнес:

— Вот видишь, Георгий Константинович, какие люди приехали. Он тебе про Эйзенхауэра, ты ему про Эйзенхауэра. Дипломатия!

— Он не дипломат, — ответил Жуков. — Дипломат бы про погоду спросил и полчаса говорил ни о чем.

Свисток. Подача.

— Так, — оживился Берия и подался вперёд, забыв про нас обоих. — Начали.

И дальше он стал совсем другим человеком. На адреналине и тестостероне.

— Вон, видишь, длинная, у сетки? Чудина. Александра. — Он показал подбородком на высокую сисястую динамовку с короткой стрижкой, и в голосе была неподдельная гордость. — Она у нас, дорогой, три вида спорта тянет. Волейбол, лёгкая атлетика, зимой в хоккей с мячом играет. Прошлым летом в Хельсинки две серебряных привезла и бронзу. А осенью тут, в Москве, первый в истории чемпионат мира среди женщин — выиграли. Вас там, американцев, вообще не было.

— Не было, — согласился я. — Мы в волейбол на пляже играем.

— На пляже, — фыркнул Берия. — Вот эта на твоём пляже вас всех вместе с трибуной вынесет.

Чудина как раз выпрыгнула и всадила мяч в площадку эйсом, и трибуна дружно захлопала. Жуков сморщился — армейцы начали сет плохо, растерялись от напора соперниц.

— А та, рыжеватая, во второй линии — продолжал облизываться Берия — тоже чемпионка мира. Пас у неё, — он поцеловал кончики пальцев, — как в аптеке. Точный, быстрый…

— А армейские?

— Они молодые еще. — Он покосился на мрачного Жукова. — Георгий Константинович их прикармливает.

— Не прикармливаю, а обеспечиваю, — сказал Жуков, не отрываясь от площадки. — Вон та, крайняя справа, из Свердловска, перетащил ее за собой. Большой талант! Я её сам отсмотрел на играх в прошлом году.

Ага, Сталин же сослал Жукова на Урал. Командовать округом. Крутой был, конечно, так завязал узлом самого маршала Победы. Таких больше не будет. Чем дальше, тем мельче.

— Ты её смотрел, а играть её мы научим — вставил шпильку Берия

— Посмотрим, не говори гоп.

Я сидел между ними, на деревянном кресле, в манеже, пахнущем мастикой, и смотрел, как двенадцать девушек в майках, покачавая бюстами, гоняют мяч через сетку.

Играли не так, как я привык. Никаких подач в прыжке, никакого блока в три руки. Подавали в основном снизу, обстоятельно. Розыгрыши тянулись долго, мяч ходил туда-сюда по восемь-десять раз, и от этого игра была не про удар и эйсы, а про терпение.

Судья свистнул. Один-ноль.

— Ай, молодцы! — заорал министр внутренних дел Советского Союза, вскочив с кресла и хлопая в ладоши над головой. Пенсне съехало ему на нос. — Вот так! Вот так их надо!

Жуков сидел рядом, играл желваками. Ему неприятно все это было. Нет, все-таки Берия сам себе могилу роет. Ну что стоило шепнуть тренеру слить матч? Ан нет, еще и подначивает маршала в процессе. Зачем⁇ Жуков может поднять всю кантемировскую дивизию разом и через два часа она будет возле Кремля.

* * *

Динамовки взяли третью партию, и трибуна встала. Аплодировали долго, кричали «ура», девушка качала капитана, потом немного тренера.

Жуков поднялся первым. Пожал Берии руку, сказал что-то короткое про то, что молодым полезно проигрывать, кивнул мне и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спина у него была прямая, шаг короткий, и по этой спине читалось всё, что он думал о сегодняшнем вечере в целом, о Берии в частности.

— Обиделся, — сказал Лаврентий с удовольствием и надел пенсне. — Ну ничего. Пойдём, поздравим девочек.

— Куда?

— В раздевалку, куда.

Я решил, что ослышался.

Он уже в окружении охранник шёл вниз по деревянным ступеням, мимо трибуны, вдоль стены. Тут же к нам пристроились сзади адъютанты с плетёными корзинами, накрытыми белыми салфетками. Из-под салфеток торчали горлышки бутылок. Подготовились…

Тренер — сухой человек лет пятидесяти в спортивном костюме, со свистком на груди — успел перехватить нас у двери. Он был счастлив ровно секунду, пока не понял, куда идёт делегация.

— Лаврентий Павлович… там девочки переодеваются…

— Так мы и идём к девочкам, — добродушно сказал Берия и открыл дверь, пропуская меня вперед. Вот подстава!