Раздался звук автомобильного мотора, по дорожке прошуршали шины.

Берия поднялся, прошёлся до окна и обратно, и я понял, что он нервничает.

За приоткрытой дверью в глубине дома скрипнула лестница.

Человек, который вошёл на веранду, был молодой, лет под тридцать, высокий, худой, в очках, в свитере и с закатанными до локтя рукавами. Лоб, брови, посадка головы и особенно этот быстрый оценивающий взгляд, которым он прошёлся по мне за полсекунды, — тут ошибиться было нельзя. Серго. Сын Берии. Тонкий, ничего от отцовской грузной округлости… Точно он.

Инженер, радиотехник, лауреат, кстати, зять Горького. Мальчик из хорошей семьи, который делает системы наведения для ракет. Суперсекретный товарищ… Как и сын Хрущева, кстати. Интересно, почему они все пошли по технической линии?

Меня ему не представили. И он не сказал ни слова. Еще раз посмотрел на меня, на отца, дождался его кивка. Потом подошёл к столику у стены, где стоял катушечный магнитофон — тяжёлый, в деревянном ящике с металлическими углами, с двумя дисками наверху и рядом чёрных клавиш. Судя по надписи немецкий.

В руке он держал бобину. Обычная катушка с коричневой лентой, бумажная наклейка сбоку, на наклейке от руки цифры.

— Эта? — спросил Берия хрустя пальцами.

Серго кивнул. Насадил бобину на левый диск, протянул ленту, поймал конец в прорезь приёмной, крутнул пальцем, выравнивая. Движения экономные, отработанные — он делал это в тысячный раз.

— Ты уже слушал ее?

— Только начало, чтобы отобрать нужный фрагмент. Потом сразу к тебе поехали.

Берия сел напротив меня. Снял пенсне, достал платок, вытер им потный лоб.

— Слушаем — сказал он.

— Что? — поинтересовался я

— Дача Хруща — коротко ответил Берия

Серго нажал клавишу.

Сначала не было ничего — ровное шипение, шорох, будто рядом сыплется песок. Потом далеко, глухо, но отчётливо: стук приборов, чей-то кашель, звон — бокал о бокал, и ещё раз, и ещё, вразнобой, как бывает, когда чокаются сразу несколько человек и не все дотягиваются. Скрип стула.

А потом заговорил человек.

Голос был высокий, окающий, весёлый.

И я его узнал. Это был Хрущев.

Берия протирая стёкла платком, пристально смотрел на магнитофон. Словно гипнотизировал его.

Аппарат брал плохо. Микрофон стоял где-то не там, звук приходил через вату, половина слов уходила в шорох и шипение. Разобрать можно было одного — того, кто говорил громче всех.

Я его и разобрал.

— … да пусть докладывают! Мы дома сидим, водку пьём, поминаем товарища Сталина, кто нам запретит?

Опять шорохи, стуки. Далекий голос, будто подходил к микрофону и отходил от него.

— … миллион, Коля. Миллион человек выпустят к лету. Кого благодарить будут? Зарабатывает дешевую популярность.

Второй голос был ниже и заметно пьянее.

— Ну и что… Он же и сажал.

— Не-ет, там Ежов постарался. Еще через месяц по всей стране будут знать, кто их выпустил. Не партия. Не правительство. Он!

— Ты потише.

— А чего потише? — новый стук приборов. — Вот скажи мне, Николай. Вся милиция под ним. Вся госбезопасность под ним. Погранвойска под ним. И ещё бомба эта…

— Во-от. — Голос стал довольный. — Ты сам сказал.

— Нельзя так!

— Тоже так думаю.

Берия выругался по-грузински, встал, начал ходить туда-сюда вдоль магнитофона.

Шорох. Кто-то наливал, опять звон рюмок.

— Я к чему веду, — продолжал Хрущев. — Вопросы госбезопасности надо решать коллегиально, в Президиуме.

— Он мне на коллегии… — Пьяный завёлся, и его понесло, и половина фразы утонула. — … как мальчишке. При всех. Я ему что, писарь?

— Вот об этом я и говорю. Совсем с нами не считается.

Пауза. Долгая. Звякнула вилка.

— В армии его тоже… — начал пьяный.

— Подожди.

Одно слово, и весь весёлый напор из голоса ушёл разом.

— Закуси, Коля, не части.

— Что за Коля? — тихо спросил я Серго. Тот стоял словно соляной столб, даже ни разу не моргнул.

— Булганин — коротко ответил он

Ага, министр обороны. Круто пошло…

Берия перестал бегать, сидел напротив меня, положив руки на скатерть, замер.

Дальше опять пошла еда, звон, чей-то кашель, разговор про рыбалку. Серго подкрутил регулятор, шипение стало тише.

А потом пьяный спросил — не громко, но чётко, потому что придвинулся ближе к тому месту, где стоял микрофон:

— Никита. А бумаги-то где?

— Какие бумаги?

— Не придуривайся. Хозяина бумаги. Черная тетрадка.

Хрущев ответил не сразу и уже безо всякого веселья.

— Забрал.

— Кто?

— А то сам не знаешь….

— Ты скажи.

— Берия в ту ночь первым вошёл в спальню Хозяина. — Голос упал ещё на тон, и мне пришлось наклониться к аппарату. — Коба ещё дышал. А он уже там. И вышел оттуда с толстой папкой. Все видели. Все промолчали. Потом на Президиуме подняли тему сейфа Хозяина, а он только ругнулся на нас матом и сказал не лезть не в свое дело.

— И что в ней? В папке? Черная тетрадка?

— Думаю да. А вот что в ней — теперь он один и знает. Про тебя. Про меня. Про Георгия. И про ленинградское дело, расстрельные списки по Украине, союзные… — кто подписывал, кто визировал, кто ходатайствовал. Всё там. Своей рукой написано.

Стул скрипнул.

И тут заговорил третий.

Я его до этой секунды не слышал вообще — думал, их двое. Голос был тихий, ровный, с мягким акцентом, который через плохую запись почти не читался. Человек говорил, не повышая тона, и от этого его слушали.

— Там был еще один список.

Пауза.

— Какой список?

— Кем нас менять. Завещание Хозяина.

Долгая пауза. Кто-то поставил стакан.

— Пойдем покурим

Опять этот вкрадчивый голос. Кто это?

Я снова вопросительно посмотрел на Серго. Тот понял мой взгляд, также коротко ответил:

— Микоян.

— Старый лис! — тут же отреагировал Берия — И он с ними⁈

Главное, что не Жуков — подумал про себя я. Но этот появится позже. Собственно, его появление и будет приговором Берии.

Пока гости Хрущева курили, шло бесконечное шипение, Лаврентий Павлович даже показал пальцем Серго, чтобы тот прокрутил дальше. Тот покачал головой, кивнул на пленку. Почти сразу снова появились голоса.

— Ладно. Наливай.

Звон. Тост «За нас, за рабочий класс».

А потом, уже под конец, сквозь шорох, тот же голос Хрущева обронил — буднично, между двумя фразами про новую дачу и какой-то ремонт:

— До лета надо определяться с ним.

— Согласен.

Это был Булганин.

— Я поговорю с генералами.

— Только по одному. Не торопись!

— Не дурак, понимаю. Согласую сначала с тобой список.

Лента щёлкнула и пошла вхолостую. Микоян так ничего и не сказал. Промолчал.

Серго нажал клавишу, снял бобину, смотал вручную. Кивнул отцу, передал ему бобину, посмотрел сквозь меня и вышел. Лестница скрипнула дважды.

Берия достал платок и стал протирать стёкла пенсне.

— Каков подлец, а⁈

Лаврентий Павлович начал нецензурно ругаться. Потом спохватился, вопросительно на меня посмотрел:

— Этого вы ждали, да? У вас такие хорошие аналитики, что просчитали этого хохла в вышиванке?

Тут я стоял на очень тонком льду.

— У меня не настолько высокий уровень, чтобы меня погружали в такие детали. В целом сведения оказались точными, теперь вы можете принять какие-то решения.

— Какие⁈

Ну? И что теперь советовать Берии? Покрошить всю верхушку? Да кто ему даст то… Сам рассказывал про людей Игнатьева в МВД.

— Минимум надо следить за ситуацией. Вы все сами слышали, — пожал плечами я — До лета надо определяться. Как генералов подтянут, тут все и случится.

— Эх, Анастас… — протянул Берия и надел пенсне. — Он всегда так. Двадцать человек говорят, он молчит. Потом скажет три слова, и попал в яблочко. Хозяин его за это ценил. Очень хитрый. Как бы не он там у них был серым кардиналом… Тогда беда.

Он налил себе вина, но пить не стал.

— Думаю, Хрущев у них на посылках… — сказал он. — Что же Молотов и Маленков?

Я пожал плечами:

— Привлекут после генералов. В самый последний момент поставят перед фактом. Вы за нас или за него. Решайте сейчас.

Берия задумался. Крутил бокал туда-сюда. И тяжки его думы были.

— Лаврентий Павлович, — решил я поменять немного тему. — А это правда? Что вы вынесли бумаги Сталина? И там было… ну его, завещание.

Я успел подумать, что сейчас будет — и был готов к трём вариантам: он засмеётся, он оскорбится, он посоветует мне следить за языком.

— Правда, — просто ответил Берия. — Вынес.

Он сказал это так, будто я спросил, он ли распорядился насчёт вина.

— В ночь с третьего на четвёртое, — продолжил он. — Он ещё дышал. Я забрал. И правильно сделал. Не забрал бы я — забрал бы Георгий. Или тот, чей голос ты сейчас слушал.

— И что там было?

Он посмотрел на меня поверх пенсне. Долго.

— Кристофер. А ты точно хочешь после моего ответа вернуться домой к семье?

Оджалеши у меня в бокале было почти чёрное.

— Ах да — Он усмехнулся. Твоя семья — это девочки в купальниках возле бассейна. Зайки, да? Я посмотрел на них в журнале. Красиво живёшь.

— Живу.

— Детей-то нет у тебя?

И вот тут я не ответил.

Потому что перед глазами встала Китти… Я ей даже не послал телеграмму. А должен был! Но тогда в посольстве бы начали о чем-то догадываться, передали Даллесам… Те получили на меня дополнительный рычаг воздействия.

Берия ждал. Не дождался и не стал переспрашивать.

Он отодвинул тарелку, положил обе руки на скатерть и начал постукивать пальцами — не барабанить, а ровно, по одному, будто отсчитывал что-то себе. Стучал он долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ты со своими вашингтонскими кураторами мне, считай, жизнь спасли. Или не спасли, там видно будет. Но предупредили. — Он подтянул к себе бокал, но не выпил. — Только сразу договоримся. Эту тайну ты унесешь с собой в могилу.

— Ну не в газеты же я ее тисну.

— Это правда, — добавил он спокойнее. — Тебе никто не поверит. Ни один редактор в мире это не поставит без документов, а документов тебе никто не даст. Их нет, я все сжег.

Я с удивлением посмотрел на Берию. Он сжег политическое завещание Сталина?

Лаврентий Павлович снял пенсне и стал говорить, глядя в стол.

— Хозяин готовил другой Президиум. Совсем другой. Нас всех он оттуда убирал.

— Всех?

— Стариков. Тех, кто с ним с гражданской и с тридцать седьмого. Мы для него уже были не соратники, а свидетели. — Он поднял глаза. — Правительство должен был возглавить Пономаренко. Незамазанный, фронтовик, в медалях…

Фамилию я знал приблизительно. Кажется, в войну возглавлял партизанское движение, родом из Белоруссии. Это должен был быть преемник Сталина⁇ Серьезно? Сначала Жданов. Умер. Потом Вознесенский. Арестовали, расстреляли. Тоже «подвел». Наконец, Пономаренко… Звучит не очень серьезно.

— А на партию? — спросил я.

Берия промолчал.

— Маленкова?

— Э-эх. — Он махнул рукой. — Ничего ты не знаешь про Георгия. Его же на последнем съезде чуть не арестовали.

— Как — арестовали?

— А вот так.

Он повертел пенсне за дужку, продолжил.

— Весной прошлого года Коба сообщил нам, что хочет собрать 19-й съезд Партии. А сразу после него пленум. Он сам его и назначил на октябрь. Тринадцать лет съезда не было, а тут вдруг на тебе — собираемся. Доклад отчётный он делать не стал, поручил Георгию. Устав — Никите. Программу — Лазарю. План — Сабурову, а Сабуров даже в ЦК не входил. Уже по одному этому списку люди начали считать, кто наверх, кто вниз.

— А потом пленум.

— А потом пленум, — согласился Берия. — Полтора часа. Вышел на трибуну и без бумажки, наизусть… Говорил он хорошо, как в старые времена. Ни стенограммы, ни протокола. Специально, мы следили за этим.

Он начал загибать пальцы:

— Первым он вдарил по Вячу. Прямо оттуда, с трибуны, при трёхстах человеках: Молотов нестойкий, дрогнул, испугался, готов капитулировать перед Западом, считай скрытый предатель. Второй человек в стране, двадцать лет подряд второй, — и вот при всех, в лицо. Вяч сидит, бледный, смотрит в стол. Люди в зале сначала решили, что ослышались. Не верят.

— За что же он так его?

— За то, что после него вдруг что Вячеслав остался бы первым. — Берия пожал плечами. — Другой причины нет. Он ему заранее ноги подрубал.

Второй палец.

— Потом Анастас Микоян. Наш серый кардинал. Короче, чем про Вячеслава, минут на десять, но злее. Насмешливее. Про Молотова он говорил с гневом, а про Анастаса — сверху вниз. Это, знаешь, хуже.

— А про вас?

— Я уже был хромой уткой, меня рубить не надо было. — Он усмехнулся без всякого веселья. — У меня было мингрельское дело. У меня половину людей в Тбилиси взяли. Считал дни, когда арестуют.

Третий палец он загибать не стал.

— Никиту он не тронул вообще. Ни слова. — Берия помолчал. — Потому что не считал за противника и за фигуру. Понимаешь? Он час рвал на части Молотова и Микояна и даже не посмотрел в его сторону.

Я хотел что-то сказать и не стал.

— А дальше он сделал самое красивое, — продолжал Берия, и в голосе появилось профессиональное уважение. — Он сказал: я стар, мне тяжело тянуть и правительство, и партию. Прошу освободить меня от поста генерального секретаря.

— Он что?

— Попросил его отпустить, — повторил Берия с удовольствием. — А теперь смотри, как это устроено. Пленум ведёт кто? Ведёт Георгий. И значит, по порядку, просьбу товарища Сталина на обсуждение должен поставить он. Своими руками надеть себе петлю на шею.

До меня дошло, и, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Берия кивнул.

— Вот-вот. Ставишь на обсуждение — значит, допускаешь, что его можно отпустить, Сталин старый и уже не нужен. И всё, конец. Какой Партией после этого руководить, ты что… Вождя в отставку отправил. У нас же как? Если поставили вопрос на голосование, все сразу за.

Ничего себе азиатчина!

— А он не мог просто…

— Не мог. Он председательствующий. Он обязан.

Берия взял пенсне, начал опять протирать платком.

— Я на него смотрел в тот момент. На Георгия. У него лицо стало такое, какого я у живого человека до этого не видел. Не испуг. Он понял раньше всех остальных в зале, куда его завели, и он не мог сказать ни слова, потому что любое слово было приговором. Он только руками показывал. Вот так, ладонями. — Берия неловко поднял обе руки, изображая. — Умолял зал, без единого звука. Пожалуйста, не уходи! А теперь давайте все вместе, как я показываю.

— И что?

— И зал загудел. Кто-то сзади крикнул: нет, просим остаться. И понеслось. Просим остаться, просим взять просьбу обратно, нельзя. Триста человек орут в одно горло, а Георгий стоит и молчит. Его этот крик и вынес его обратно из гроба.

— Случайность.

— Случайность, — согласился Берия. — Вот на такой случайности и держится у нас, дорогой, вся история.