Машину я припарковал возле гаража Националя, громко свистнул. Их ворот вышел, вытирая руки ветошью, бородатый механик в комбезе, вопросительно на меня посмотрел. Я кинул ему ключи, подмигнул:

— Возвращаю в целостности и сохранности. Директору сообщи! Может еще понадобится, зайду.

— Ага, понял — покивал бородач — Сейчас загоню.

Я помог Ольге надеть плащ — уже было совсем прохладно, и мы пошли по Тверской в сторону Коктейль-Холла.

Идти было всего ничего — вверх по улице, мимо телеграфа с его голубым крутящимся глобусом. Валькирия шла прижавшись ко мне и я видел, как она косится на прохожих, выискивая взглядом знакомых. Гулять по центру с американцем сейчас — это вам не с однокурсником мороженое есть. Она уже мне это внятно объяснила на примере с куличем.

— Боишься? — спросил я тихо.

— Ага. — Она не стала врать, и я мысленно накинул ей ещё десять очков. — Но сегодня мне всё равно. Сегодня был лучший день за всю мою жизнь! Гулять так гулять, правильно?

— Золотые слова. Высеку на фронтоне своего клуба.

— У тебя есть клуб?

Я рассказал о бывшем Мокамбо, который стал Ловеласом, потом разговор перескочил на журнал.

— Прям вот голые модели⁈ — не поверила Оля моему признания про разворот и обложку.

— Грудь да, пах не показываем прямо, то бедром загородим, то еще как. Иначе засудят.

Пришлось рассказать и о моих тяжбах. С Техасом и другими штатами.

— И наши тебя позвали в делегации⁈

— Умоляли приехать — пошутил я — Говорили, что в Союзе живут самые красивые девушки! Бери фотоаппарат и дуй к нам.

— А сам как думаешь? — кокетливо спросила Ольга, поправляя локон

— Теперь уверен, что не зря приехал!

Дом шесть по Горького. У тяжёлой двери толпился народ — очередь загибалась вдоль витрины, швейцар в фуражке с галуном держал оборону, повторяя своё «мест нет» с интонацией, отработанной годами. Я подошёл, не вставая в хвост, и заговорил по-английски, громко и жизнерадостно, тыча пальцем в дверь и изображая туриста, у которого горит. Валькирия давилась смехом за моей спиной. Швейцар побагровел, оценил мой вид, часы, ботинки — а на них тут смотрели в первую очередь, я уже усвоил, — и дверь приоткрылась. Трёшка, скользнувшая в его ладонь при рукопожатии, довершила дипломатию.

Внутри было… Я даже притормозил на пороге.

Полумрак, высоченный зал в два света, винтовая лестница, уводящая на балкон второго этажа, где над перилами торчали головы и сигаретный дым завивался в свете ламп. Длинная стойка, за ней — бармены в белых куртках, и один как раз тряс шейкер над головой, картинно, на публику. За стойкой на высоких табуретах — они. Иностранцы и… стиляги.

Живые, настоящие, музейные экспонаты. Коки, взбитые надо лбами на полбанки бриолина. Пиджаки с плечами, в которых можно стоять в дверном проёме враспор. Брюки-дудочки, в которые нога влезает только с мылом. И галстуки — боже, какие галстуки! На одном пальмы и закат, на втором обезьяна, на третьем нечто, что я опознал как Кармен Миранду с фруктами на голове. Ботинки на подошве в три пальца. И девушки при них — юбки в обтяжку, губы сердечком, глубокие декольте, взгляды поверх голов.

Это же прямо моя аудитория! Дай им волю и деньги — они бы весь тираж «Ловеласа».

Мы взяли столик у колонны. Я заказал Ольге «Шампань-коблер» — шампанское, лёд, фрукты, соломинка, — а себе «Маяк»: ликёр с яичным желтком, плавающим внутри целиком, как солнце в тумане. Попробовал. Ну… скажем так, в моём клубе бармен за такое получил бы выговор, а здесь это был шик, последний писк западной моды. Пилось, между прочим, неплохо.

— За лучший день, — сказал я, поднимая бокал.

— За него. — Она отпила через соломинку, зажмурилась. — Ой. Оно в нос стреляет.

— Это называется пузырьки, дорогая. Привыкай, у тебя их впереди много.

Долго побыть незамеченными нам не дали. Уже минут через десять от стойки отклеился долговязый парень в галстуке с обезьяной и подрулил к нашему столику, старательно изображая походку из трофейного кино.

— Прошу пардону. — Он наклонился ко мне и перешёл на конспиративный полушёпот на плохом английском: — Мэн, ты фирменный? Штатовский?

— Из самого Лос-Анджелеса, — не стал отпираться я.

Глаза у него загорелись, как у кота при виде сметаны.

— Слушай… продай доллары. А? Хороший курс дам. Или хочешь — часы махнём?

Валькирия прыснула в свой коблер. Я осмотрел его часы — «Победа», между прочим, приличные, покачал головой, произнес по-русски — Чувак, иди к своим чувихам и не зарабатывай себе на валютную статью. Сколько там? До пяти лет с конфискацией?

— До трех! — испугался стиляга — А при отягчающих, вешают 58-ю, контрреволюция.

— А там сколько накидывают? — мне стало любопытно

— Вплоть до расстрела — тихо сказал парень, встал, испуганно оглянувшись, вернулся к бару. Валькирия смотрела на всё это, подперев щёку кулаком.

— Ты все-таки какой-то марсианин! Спустился с неба, пугаешь стиляг статьями.

— Тебе нравятся инопланетные жители? — прямо спросил я

Она покрутила соломинку в бокале. Думала долго, я не торопил.

— А я пока не решила. Марсиане улетают обратно. В этом их главный недостаток.

Крыть было нечем, и я просто заказал ей второй коблер.

Скоро публика начала меняться. Стиляги постепенно исчезли, зал заполнился иностранцами. Дипломаты, военные атташе в форме, подозреваю, что были тут и разведчики всех мастей, включая советских. Последние почти никак не выделялись на общем фоне, понять кто есть кто было невозможно. Все говорили по-английски, с небольшими вкраплениями русского, носили приличные костюмы, большей частью двубортные.

Их я заметил, когда Ольга допивала второй коблер и уже смеялась не над шутками, а между ними. Люди Даллеса. Одного звали Ллойд Гаррет, в Союз он приехал от «Интернэшнл Ньюс Сервис». Практически, мой сотрудник. Второй был «репортером» Нью-Йорк Таймс.

Они сели за соседний столик, заказали по бокалу виски со льдом. Старшему, который «херстовский», было лет под пятьдесят. Седой ежик волос, лицо чиновничье, стёртое, из тех, что забываешь, пока смотришь. Второй, «репортер» был помоложе, покрепче, сел так, чтобы держать перед глазами вход и лестницу разом.

Вот же нелёгкая принесла! И как не вовремя… Ольга смотрит на меня восторженными глазами, по второму кругу пересказывает свои эмоции после драки с гопниками. Ещё двадцать минут — и я мог вести её в «Националь» под предлогом посмотреть, как живут иностранные корреспонденты. Она бы пошла. Я это знал.

Старший поймал мой взгляд. Кивнул. Достал из кармана пачку «Лаки Страйк», покачал ею в воздухе, приподняв брови: покурим?

— Я на минуту отойду, — сказал я Ольге. — Знакомые земляки, из Калифорнии журналисты.

— Ки-ит! — Валькирия расстроилась — Зови их за наш столик! Я хочу послушать американский английский, нам на занятиях говорили, что он отличается.

— Мне начинать ревновать? — я встал, нахмурился — Будут подсаживаться, сразу посылай!

— Йес, мой дорогой издатель!

Мы отошли к дальнему концу барной стойки, где не было никого — только два табурета и пепельницы на столешнице. Седой предложил мне папиросу, я отказался. Он закурил.

— Мистер Миллер, — начал Ллойд — Хочу сразу предупредить. Столики здесь прослушиваются. Не говорите лишнего.

— А барная стойка?

— Нет. Тут можно спокойно говорить.

— О чем? Излагайте побыстрее, час поздний, дама скучает.

Гаррет посмотрел на меня сквозь дым, и я понял, что дальше начнётся то, что в этой профессии называется дружеской беседой.

— В Вашингтоне обеспокоены, — сказал он. — Вами. Ваша самодеятельность выходит за все рамки, которые для вас были обозначены. Контакт с Берией в Кремле, внезапное продление визы… И вот это последнее там не нравится особенно сильно.

— Простите, — я приложил руку к груди. — Я, кажется, чего-то не понимаю. А разве не ровно за этим меня в эту делегацию и включили?

— В каком смысле?

— В прямом. Мне на поле для гольфа объяснили доступным языком: я громоотвод. Я своими выходками должен отвлекать внимание, вот и отвлекаю.

— Но почему вам продлевают визит⁇

Вот тут надо было отвечать. И отвечать так, чтобы поверили.

— Потому что я владею газетами, информационным агентством и даже телевидением — спокойно сказал я.

Гаррет ждал.

— Подумайте сами. Я могу завтра поставить на первые полосы по всей стране всё, что сочту нужным, и мне для этого не нужно ни у кого спрашивать разрешения.

— Допустим. Продолжайте.

— Во время гольфа мне намекнули, что намечается потепление. Что с Берией можно иметь дело, он готов договариваться по Берлину, Корее и так далее. Ему нужен канал связи не только с политиками, но и с американским обществом. Я готов ему его предоставить. Разумеется, с учетом всех интересов Белого дома.

— В какой форме? Поясните насчет канала.

— Господи, да это же просто. Открываем в Москве представительство «Интернэшнл Ньюс Сервис». Штат репортеров, согласованная новостная повестка, сближение двух систем, конференции какие-то совместные, обмен школьниками… В Госдепе все придумают, накидают пункты, для них это не впервой.

В глазах Ллойда прямо заработал калькулятор. Где штат репортеров, там и постоянные црушники под прикрытием… Посольских всех пасут, а тут более менее свободная движуха намечается.

— Хорошо. Но зачем это самодеятельность? Можно же…

— Нельзя! Пришлось срочно импровизировать, доложите в Вашингтон, что предварительная договоренность достигнута, я остаюсь тут еще на недельку все утрясти. Буду на связи через посольство. Готов поработать для Госдепа курьером между Белом домом и Кремлем.

Ллойд курил и смотрел на меня. Долго. Я уже весь извелся, даже помахал рукой заскучавшей Ольге. Мол, все, уже сворачиваемся.

— И вы, разумеется, ничего им не обещали, — сказал он.

— Разумеется, я ничего им не обещал, да и не мог. Моя задача навести мосты, а дальше переговоры — дело братьев Даллес, дипломаты, визит политиков…

Молчаливый впервые изменил лицо — что-то дрогнуло в углу рта, и тут же прошло.

— Мистер Миллер. — Гаррет затушил окурок в пепельнице, старательно, прямо вкручивая его в стекло. — Я передам всё слово в слово. Но вы поймите одну вещь, и не обижайтесь, я по-дружески. Это очень опасная и непредсказуемая страна. Через два дня делегация улетает. И вы остаётесь здесь один. Совсем один, мистер Миллер. Подумайте об этом на досуге, когда будете провожать эту красивую девушку. Которая вполне может работать в МВД.

Он застегнул пиджак, кивнул, и они пошли к лестнице — двое безликих людей, которых через минуту не вспомнит никто в этом зале. А я задумался над «красивой девушкой». Таковая была. Зоя, а не Ольга!

Я вернулся за столик. Ольга подняла на меня глаза.

— Ну что, поговорили с земляками? Скучают? Какие-то они странные. «Застегнутые».

— Скучают, — сказал я. — Плачут по родине. Особенно по бейсболу, гамбургерам и коле.

— Ерунда это ваша кола! Черная сладкая жижа

— О вкусах не спорят! Еще по коблеру?