Его зрачки реагируют на свет, вот только… не как у человека. Точнее, не как у живого существа.

Не подав ребятам вида, что я заметил нечто странное, я повторяю свой опыт. Направляю слабый свет от пламени зажигалки на зрачки Ильи, и внимательно слежу за их реакцией.

Зрачки у штурмана не сужаются, как должно быть, а, наоборот, на долю секунды они расширяются ещё сильнее, будто тянутся к свету! Затем начинают хаотично дёргаться, то увеличиваясь в диаметре, то уменьшаясь, будто они пытаются поймать ускользающий световой пучок.

А дальше вообще начинается жесть. Полный писец!

Я вижу, как один зрачок, на мгновение, замирает, второй же продолжает подрагивать и возникает отчётливая анизокория. То есть один зрачок становится заметно больше другого.

— Что за… — шепчу я, пытаясь сообразить, с чем это таким я здесь столкнулся.

Штурман, по-прежнему, смотрит в одну точку. Не моргает. Отчего я уже начинаю сомневаться, а живой ли он вообще?

Я веду у него перед глазами зажигалкой. Сначала справа-налево, а затем, слева-направо. Медленно. Не спеша. Внимательно наблюдая за его реакцией.

Зрачки Ильи застывают в одном положении и, никак не реагируют на свет, а потом, резко, практически синхронно, расширяются до предела, заполняя почти всю радужку. Отчего возникает эффект глаза, полностью залитого чёрным цветом.

Запредельное зрелище, скажу я вам! Что-то уж совсем потустороннее, выходящее за рамки традиционной медицины.

Я отшатываюсь, невольно отведя зажигалку. В голове мелькают тревожные мысли:

«Что это? Синдром Арджил-Робертсона? При котором у зрачков нет реакции на свет, но есть реакция на движение стороннего объекта. Так называемый внешний раздражитель. Атрофия зрительного нерва, из-за поражения нейронных связей в мозге? Или, что-то другое?»

У меня нет ответов на эти вопросы! Но, в одном я полностью уверен — здесь мы столкнулись с нечто таким, с чем ещё никому и никогда не приходилось иметь дела!

«А ведь экипаж, — думаю я, стараясь выстроить логическую цепочку, которая никак не хочет выстраиваться, — всего лишь имел кратковременный контакт с атмосферой «Восточной». Да и то, станция находилась в стороне. В самолёт, да и в саму кабину, попало немного снега и льда. Разве только штурман и радист, когда помогали нам выбрасывать груз из люка, надышались чем-то, что находилось в воздухе на взлётной полосе. И уже, после этого контактировали с Батей, Тимофеем и Евгеном, и заразили уже их. Вот только, — я замираю, и снова смотрю на штурмана, — вся моя идея разом пошла по одному месту! Мы с ребятами гораздо дольше находились вне самолёта. Были на взлётной полосе. Дошли вот сюда, до борта, и, всё это время дышали снегом! Буквально жрали лёд, который забивался нам в глотку! И мы, тем не менее, здоровы! Чувствуем себя, как обычно, с поправкой на дикую усталость и обморожение, но, тогда, почему они такие, — я перевожу взгляд на Батю, — а мы, живее всех живых, а?!»

Это сводит меня с ума. Всё, что я знаю про вирусы, здесь не работает. Ничего не работает! Нет даже малейшей зацепки! Ответы могут быть только на «Восточной», куда ещё нужно суметь дойти.

Итак, проблемы нарастают, как снежный ком. Чем дальше, тем их становится больше. Чтобы окончательно не зарыться, нужно решать их по мере поступления, а не пытаться объять необъятное.

Сейчас, главное — это заставить экипаж прийти в себя, чего бы мне это не стоило!

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подсоби мне! Подсвети!

Повар протискивается в кабину. Садится рядом со мной на корточки, и я отдаю ему зажигалку. А сам, закатав рукав куртки у Ильи, и повернув безвольную руку штурмана ладонью вверх, прижимаю подушечки указательного и среднего пальцев к внутренней стороне его запястья. Там отчётливо прощупывается лучевая артерия.

Засекаю время на своих часах, сосредоточившись на ударах пульса человека. Секунды тянутся медленно, как резина.

Считаю пульсацию ровно одну минуту, то и дело поглядывая на циферблат, внимательно следя за секундной стрелкой, чтобы получить точный результат. Отметив про себя, что пульс у Ильи очень частый, а дыхание поверхностное и прерывистое, как у больных тропической лихорадкой.

— Есть биение, — наконец, произношу я, не отрывая пальцев от запястья штурмана. — Пульс около ста двадцати ударов в минуту.

— Это, очень плохо? — спрашивает меня Зорин.

— Хорошего мало, — отвечаю я, поднимаясь в полный рост вместе с Кимчи, — но он, жив. Думаю, — я оборачиваюсь и окидываю взглядом остальных из экипажа Бати, — с ними будет та же картина.

— Сталкивался раньше с таким? — продолжает Зорин.

Его напор меня немного подбешивает, но я понимаю, почему он так себя ведёт. Отрабатывает приказ сверху.

— Точно с таким, нет, — я решаю вести с ним свою игру, — но это не похоже на шок, — говорю я вслух. — Больше напоминает...

Я не решаюсь произнести это вслух, чтобы не нервировать моих друзей раньше времени.

— Что напоминает? — настаивает Зорин.

— Пока у меня не будет всех данных, — режу я, — нет смысла говорить! Зачем бежать впереди поезда?

— И то, верно, — соглашается Зорин, хотя в его голосе слышится совершенно другое. — Есть идеи, что нам делать дальше?

Я задумываюсь. Прикидываю и так, и эдак.

«Ситуация и так вышла из-под контроля, а нам еще нужно придумать, как вернуться на станцию. При таком состоянии, как у экипажа сейчас, не может быть и речи, чтобы транспортировать людей на Восточную. Это просто невозможно сделать! Мы их тупо не дотащим».

Пока я решаю, как нам поступить дальше, внезапно, до моего слуха доносятся тихие слова штурмана, который, неожиданно, пришел в себя, и снова, как ни в чём не бывало, смотрит на нас обычным взглядом.

От слов Ильи Валёк вздрагивает, а остальные обращаются в слух, чтобы понять, что он нам сказал.

Я делаю знак рукой, чтобы Кимчи вышел из кабины, а сам наклоняюсь к лицу штурмана, и поворачиваюсь к нему ухом, чтобы услышать слова, которые заглушает постоянный вой ветра снаружи.

— Не смо...три... — шепчет мне Илья, — не… смотри!..

— Куда мне не смотреть? — переспрашиваю я.

— Не смотри... — продолжает Илья, только еще тише, — не смотри... им в глаза!..

Признаться честно, это вгоняет меня в ступор.

Похоже на бред сумасшедшего. Вот только, если проанализировать состояние экипажа, они не могли все разом сойти с ума! Такого просто не бывает!

— Что он тебе сказал? — спрашивает меня Зорин.

Я поворачиваю голову. Смотрю на ребят, а они смотрят на меня.

Полярники измотаны так, что они едва держаться на ногах. Их маски покрыты тонкой коркой льда, а в прорезях сверкают лихорадочные взгляды.

Они имеют право знать правду!

— Он мне сказал, — начинаю я, — не смотреть им в глаза.

— Кому?! — сразу же, испуганно выдыхает Валера.

— Не знаю, — я пожимаю плечами, — кому-то!

Ребята молчат, явно переваривая услышанное. Гнетущую тишину первым нарушает Кимчи:

— Может быть, что-то произошло при ударе самолета об лёд? Типа, сотрясения мозга?

— Оно, не так проявляется, — быстро отвечаю я, — чтобы были одинаковые симптомы сразу у всех. Такого не бывает! Из всего экипажа только бортинженер погиб мгновенно, а они выжили, но… — я распрямляюсь и пытаюсь подобрать нужное выражение, — как будто, не до конца. Будто их, что-то держит там, с другой стороны...

Я и сам не понимаю, зачем я это сказал ребятам. Захотел нагнать жути? А разве её и так мало? По-моему, больше, чем достаточно!

Но, нам нельзя расслабляться! Лучше перебдеть, чем недобдеть, и поэтому...

Я не успеваю довести свою мысль до конца, как раздается тяжкий хрип, похожий на разрыв трахеи с характерным шипением воздуха:

Хаааа...

Батя, вдруг, судорожно вздрагивает, как при ударе током, и, точно восстаёт из мёртвых.

— Чтоб тебя! — на этот раз не выдерживает Дед.

Остальные, тупо замирают, и только Валёк делает шаг назад, в сторону грузового отсека, чтобы, если что, дёрнуть туда первым.

— Никому не двигаться! — приказываю я, а сам подхожу к Бате.

Взгляд командира, быстро, как по команде извне, фокусируется на мне. И в его глазах я вижу такое, отчего у меня перехватывает дыхание. Проблеск осознания, вернувшегося с того света человека, смешанный с ужасом.

— Глеб!.. — хрипит он. — Глеб! — надрывается Батя, пытаясь привстать с кресла, хотя он ещё очень слаб. И я кладу ладонь ему на лоб, чтобы немного успокоить, отметив про себя, насколько он холодный. — Глеб! — продолжает Батя. — Оно… Оно всё ещё здесь! В воздухе! В стенах! Не дыши глубоко!..

Его голос срывается. Взгляд снова становится пустым, а тело обмякает.

Я замираю. У меня по спине пробегает ледяной озноб. Смотрю на трещины в разбитом остеклении кабины, откуда сюда, внутрь, как бы затекает снег, струясь тонкой струйкой. В этом воздухе, что-то есть. Что-то, чего мы пока не понимаем…

В кабине повисает мёртвая тишина, будто сама стихия застыла в ожидании, чего-то страшного.

И…

В этот момент Батя резко выпрямляется.

Движения у него резкие, механические, как у куклы, которую дёрнули за ниточки.

Его руки вздрагивают. Дрожащие пальцы сгибаются и разгибаются, в каком‑то рваном ритме. Взгляд, ещё секунду назад пустой, вдруг, фокусируется прямо на мне.

Батя смотрит так, будто он видит меня впервые. Или, вообще, видит не совсем меня…

Рядом, так же резко, как после интенсивной реанимации, оживает штурман. Его голова дёргается, как у болванчика.

Илья поднимается с пола и делает глубокий вдох. Слишком глубокий, с надрывом и клокотанием в горле. Вот так:

— Хааа!..

И штурман застывает, наклонив голову набок, словно прислушиваясь, к чему‑то за пределами слышимого.

Радист, также внезапно, как до него Батя и Илья, тоже вздрагивает всем телом. Мгновенно встаёт, вырастая за креслом КВС.

Вскидывает руки, будто отталкивая, что‑то перед собой, и замирает в этой позе, как бы заледенев.

Только его пальцы едва заметно подрагивают, а губы шевелятся, будто он, раз за разом, повторяет давно забытую команду.

Я, видя всё это, невольно, отступаю на шаг, чувствуя, как волосы у меня на голове встают дыбом.

Поведение людей. Их мимика. Движения. Всё это происходит слишком синхронно. Одномоментно. Не как пробуждение человека после шока, а как включение механизма.

Только Евгений продолжает сидеть в кресле, как мёртвый, видимо, из-за глубокой раны на голове, которую экипаж, прежде, чем впасть в это состояние, успел перевязать.

В этот момент, Батя, точно прочитав мои мысли, медленно поднимает руку и указывает пальцем прямо на меня, а затем говорит, хриплым, будто не своим голосом:

— Ты… — он делает паузу, будто тщательно подбирая слова. — Ты не должен был сюда приходить!

В кабине повисает тяжёлая, давящая тишина.

Зорин, Кимчи, Валёк и Дед замирают, не сводя глаз с внезапно ожившего экипажа.

Воздух будто сгущается. Дышать становится труднее. А я ловлю себя на мысли:

«А вернулись ли они на самом деле? Или это, нечто другое, теперь говорит за них?»

А дальше… Происходит новый поворот, который я никак не ожидал.

Батя, медленно, опускает руку. Его взгляд, словно проясняется.

Он моргает несколько раз, будто стряхивая наваждение, и озирается по сторонам, словно впервые осознав, где это он находится.

— Глеб… — вымученно произносит он, уже своим, пусть и очень усталым голосом. — Я... будто… Будто спал с открытыми глазами.

Штурман и радист тоже, одновременно, приходят в себя, словно выныривая из глубин некого забытья. Точнее, становятся прежними, — теми людьми, которых я знал.

Штурман трясёт головой и растирает лицо ладонями. Радист судорожно вздыхает и хватается за грудь, точно ему не хватает кислорода.

— Голова, кружится, — шепчет Илья, — и болит, будто меня ударило током и тут же отпустило.

­— Что с нами было? — резко спрашивает меня Павел.

Я перевожу дух. Напряжение понемногу отпускает, но тревога никуда не исчезает. Я просто забиваю её вглубь своего нутра, чтобы выполнить работу, а не разводить разговоры на полчаса.

У нас, каждая минута на счету. Температура, судя по ощущениям, продолжает падать. Метель не утихает, и нам ещё предстоит обратный путь на станцию, где могло произойти всё, что угодно.

— Всё в порядке, — говорю я, хотя уверенности в этом у меня нет. — Главное, что вы в сознании. Вы просто были в шоке из-за сильного удара самолёта об лёд, — вру я, чтобы избежать расспросов и не потерять драгоценное время. — Нам нужно действовать быстро. Второй пилот ранен! Мне потребуется ваша помощь!

Тоже хитрый ход с моей стороны. Так я переключил внимание экипажа на приоритетную задачу и отвлёк их от размышлений о том, что с ними произошло.

Я, мысленно, до лучших времён, отметаю все странные моменты. Разберусь с ними позже. Сейчас же, для нас, важнее другое, а страх — плохой советчик, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Подхожу к раненому пилоту и прикладываю пальцы к его сонной артерии.

— Пульс есть, — говорю громко, чтобы слышали все, включились в работу и вышли из ступора от того, что они здесь увидели с минуту назад. — Слабый, но ритмичный! Кимчи, подсвети мне! — ответа нет. — Кимчи?!

Я оборачиваюсь и вижу, что корейца нет в кабине. Я уже хочу выругаться, как, сквозь сгрудившихся в проходе ребят, протискивается Кимчи.

Кореец держит в руке небольшой фонарик.

— Держи, Док! — он протягивает его мне. — Знал, что пригодится!

— Ты что, — я усмехаюсь, — сбегал за ним на взлётную полосу?

Полярники, вместе с экипажем, тихо ржут, и это разряжает напряжённую обстановку в кабине Ил-14.

— Ага, слетал, как Мук-скороход! — парирует Кимчи. — Места надо знать! Он тут, среди оборудования, в ящике валялся. Хорошо, что вспомнил про него!

— С тобой, только в походы ходить!

Я беру фонарик, щёлкаю кнопкой, направляю луч на лицо пилота, и аккуратно приподнимаю сначала одно, а затем и другое веко, чтобы проверить, как будут реагировать на свет его зрачки.

Стараюсь скрыть волнение, чтобы не нервировать ребят. Нам только паники сейчас не хватало!

Ведь, если сейчас зрачки у второго пилота будут вести себя также, как ещё недавно у Бати, штурмана и радиста, то это означает только одно — нечто, захватившее их сознание — разумно. И оно адаптируется к ситуации — намеренно отпустив из-под своего контроля трёх человек, чтобы оставить себе четвёртого. Вот только, и это — вопрос на засыпку, для чего?..