Почему эта тварь так себя повела? Не знаю! Подумаю об этом потом!

А ещё, вы, наверное, это уже заметили, у всех у нас, весьма странная реакция на всё происходящее здесь и сейчас. Будь я психиатром, я бы сказал — нетипичное поведение для людей.

Излишняя веселость. Расслабленность. Даже бесшабашность. Будто мы, рискуя своей жизнью, находимся не в точке абсолютного холода, без возможности отсюда выбраться, а в грёбанном турпоходе! Хотя, вот, в кабине, прямо у наших ног, лежит тело бортмеханика! Нашего товарища, который был жив ещё час назад! А мы позволяем себе шутить, и даже не обращаем внимание на мертвеца, будто это происходит с нами каждый день.

Словно мозг включил некий защитный механизм, чтобы мы, раньше времени, не сошли с ума, да?

Я закидываю эту мысль в самый дальний закоулок своей памяти, чтобы извлечь её из него потом, когда для этого будет подходящее время.

А сейчас, возвращаемся к осмотру пилота.

Я приоткрыл веки Евгена очень медленно. Будто опасаясь, что из его глаз, прямо на меня, может выпрыгнуть…

Что может выпрыгнуть?

Что?.. Что?.. Хрен в пальто!

Я уже настолько проникся этим местом, что ожидаю от Антарктиды всё, что угодно. Даже абсолютно нереального. Тем более, после всего того, что с нами произошло, нужно быть готовым к самому худшему. Даже к такому, о чём ты даже не можешь подумать.

Поэтому, я заглянул в глаза второго пилота с максимальной осторожностью. Как если бы в них находилась ядовитая змея.

И…

Ничего!

Точнее, я не увидел в них ничего необычного, чтобы могло меня насторожить.

— Зрачки расширены, примерно на пять шесть-миллиметров, — громко озвучиваю я свои наблюдения, больше для себя, чем для полярников. — Реакция на свет есть, но, замедленная, — я, то приближаю, то удаляю фонарик, попеременно от правого и левого глаза Евгена, и продолжаю комментировать свои действия и наблюдения: — Так... Вот... Произвожу осмотр дальше, — я заглядываю в глаза человека. — Сначала его зрачки едва заметно сужаются, а потом, медленно возвращаются к исходному размеру. Это может указывать на черепно-мозговую травму средней степени тяжести, — заканчиваю я.

— Он придёт в себя? — спрашивает у меня Батя. — И, нехотя, добавляет: — Как и мы с ребятами?

«Что он имел ввиду? — думаю я. — Он, что-то помнит о том — изменённом состоянии, в котором он находился до того, как стал самим собой? Или же мне реально удалось убедить и полярников, и экипаж в том, что их поведение было вызвано шоком после удара об поверхность, а? Кто знает? И снова ни одного ответа на кучу вопросов! Буду исходить из того, что Батя реально, просто спросил, без всякой задней мысли».

— Должен, — отвечаю я, — вот только, когда это случится, я точно сказать не смогу. Слишком много неизвестных. Будем надеяться, что у него не произошло кровоизлияние в мозг, и не образовалась внутричерепная гематома, которая будет всё время давить на его лобные доли. Иначе, без оперативного вмешательства, это будет невозможно купировать.

— Ты говоришь о трепанации черепа? — продолжает Батя, и в его голосе я слышу плохо скрываемое волнение.

— Да, — киваю я, — чтобы откачать кровь и убрать излишнее давление на мозг. Но такое можно провернуть только в условиях стационара, а не на вусмерть вымороженной станции. Тем более, — я выдерживаю паузу, чтобы акцентировать на этом внимание полярников и пилотов, — я — не нейрохирург!

— А прогноз по нему можешь дать? — вворачивает Зорин.

И, по его интонации, я догадываюсь, что он проигрывает в уме все возможные варианты развития событий. Включая и такой, что, если, это будет мешать выполнению его задания, он, без колебаний, оставит Евгена здесь.

— Прогноз, — в моём голосе звенит сталь, — благоприятный! Ему только нужен покой и отдых, и тепло, и, как можно быстрее!

— Мы что, потащим его на себе на станцию? — с трудом выдавливает из себя Валёк.

— Угу, — я киваю, — другого выхода у нас просто нет. — А теперь…

В этот момент, меня, будто кто-то пихает под руку, и я смотрю на Евгена ещё раз. Словно некто мне сказал:

«Ты, что-то упустил!»

— Что... теперь?.. — удивленно спрашивает меня Батя. —Глеб?..

Слова повисают в воздухе, и я понимаю, что пауза затянулась.

Мне нужно, что-то срочно ему ответить!

— Сейчас! — быстро говорю я. — Минуточку!

Я решаю осмотреть глаза второго пилота ещё раз. Благодаря, (реальному или нет), голосу в голове, вспомнив о том, что в них, моё внимание привлекла одна очень странная деталь, которой я, списав это на своё утомление, сразу не придал значение, подумав, что это мог быть просто оптический обман.

Снова, демонстративно, свечу фонариком в глаза Евгена.

— С ним, что-то не так? — с нажимом в голосе произносит Зорин.

Он явно уловил подвох! А у него, прям звериный нюх на такие вещи!

— Да… нет, — отмахиваюсь я, — но лучше ещё раз убедиться, чтобы решить уже наверняка!

Не дожидаясь ответа, приступаю к новой проверке зрачков пилота, надеясь на то, что ранее, в сумраке, царящем в кабине, да ещё стоя под неудобным углом, мне это просто показалось.

Чувствуя, как все на меня смотрят, навожу на зрачки Евгена луч фонарика. Приглядываюсь к ним. Протираю не вовремя запотевшие очки. Фокусирую взгляд, стараясь даже не дышать, и…

«Чёрт! — ругаюсь я про себя. — Не показалось!».

То, что я увидел, реально, очень необычно. Если не сказать запредельно в своей чужеродности.

Смотрите сами. В центре каждого зрачка человека, в самой глубине глаза, мерцает крошечная тёмная точка, размером намного меньше булавочный головки.

Да, чёрное в чёрном и, тем не менее, эту точку, если к ней, как следует присмотреться и навести на зрачки прямой и яркий луч света, можно рассмотреть.

Видимо, из-за её отражающей способности. Или же, наоборот, из-за поглощающей, словно точка может впитывать в себя свет.

Хрен сейчас разберешь!

Микроскопическая впадина. Идеально круглая и, будто залитая антрацитом.

Она не исчезает при смене угла освещения. Не смещается при движении зрачка, а висит в нём, как посторонний объект, встроенный в саму структуру глаза.

Я задерживаю дыхание. Приближаю фонарик чуть ближе к зрачкам, и проверяю их ещё раз.

«Млять!»

То же самое. Точки остаются на месте, а зрачки человека реагируют с небольшой задержкой, словно, что-то мешает их естественному рефлексу.

«Так… — проносится у меня в голове. — Значит, если предположить самое худшее, то и у Евгена в мозгу, как и у Бати, Павла и Ильи, что-то есть. Типа, вируса безумия в начальной фазе? Если судить по тому, что сделал с собой тот полярник, который сжег себя заживо, убивший перед этим своего напарника? И это нечто, этой точкой, оставило метку, так сказать, промаркировало человека, по принципу: «свой-чужой». Но, из-за травмы головы пилота, оно, до сих пор, себя у него не проявило так же явно, как у КВС, штурмана и радиста. И эта штуковина сейчас спит. Ждёт своего часа, чтобы…»

На этом моменте я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове.

«Чтобы очнуться вместе с Евгеном! Оно действует, как хищник в засаде! Словно лев поджидает зебру, идущую на водопой! А если это так, то у меня и у других полярников тоже могут быть такие же метки! Точки. И, если их нет, то это означает только одно — инфицирование ещё не произошло, хотя мы и дышали одним воздухом! И сейчас им дышим. Или это... — я задумываюсь, — не находится в воздухе? Тогда, где? Вопрос на тысячу! И проверить, кто из нас заражён, а кто нет — невозможно! Не буду же я светить фонариком всем подряд? Как я это объясню своим друзьям?

Типа, я им скажу, что я думаю, мы все заражены, чем-то, что сейчас находится у нас в мозгу, меняет наше поведение и превращает в безумцев. Вот вы бы поверили в это, а? Я бы, без веских доказательств, нет! Тем более, я, пока, вообще не представляю, с чем я столкнулся. А хуже всего сейчас для нас это — поддаться всеобщей паранойе. Здесь, в замкнутом пространстве самолёта, а затем, станции, когда все мы будем подозревать друг друга, и перестанем доверять тому, с кем ты ещё вчера хлебал щи из общего котла. Это распространится, как яд. Отравит нас. И нам уже будет не до выживания, когда все мы должны работать в команде, как единый организм. Выхода нет. Говорить нельзя! И это, теперь, — моя собственная точка невозврата!»

Я чувствую, что я ухватился за конец нити, которая может вывести меня из этого лабиринта загадок. Остаётся только распутать клубок и выйти на исходную точку — в место, откуда всё и началось. На «Восточную»!

Отпускаю веко пилота, и отвожу от него взгляд, стараясь никак не выдать пробивающий меня озноб.

Сейчас, я должен вести себя, как ни в чём не бывало. В конце концов, всё это — лишь моё предположение. Гипотеза. Нужно собрать больше информации. Что это такое? Откуда оно пришло? Это — вирус, или, нечто иное? Как оно действует? На что влияет? Есть ли инкубационный период? Как, и с какой скоростью оно распространяется? Смертельно или нет? А главное, — какая во всём этом роль умников с Большой земли? И, черт возьми, чем они тут вообще занимались на станции, в этом «лунном» модуле?

Поэтому я говорю ровным и, нарочито спокойным голосом:

— Реакция на свет есть. Замедленная, что ожидаемо при такой травме. Но, ничего критичного нет. Сейчас я заменю у него повязку, проверю его состояние, и мы будем готовиться к возвращению на «Восточную».

— Алтай, — кидаю я Зорину, отдав ему фонарик, — Кимчи! Вы мне помогаете! Остальные, — я смотрю на мёртвого бортмеханика, — осторожно перетащите Тимофея в грузовой отсек и положите его на полку так, чтобы он с неё не скатился. Если нужно, привяжите тело ремнями!

— Ты хочешь оставить его здесь?! — жестко спрашивает меня Батя. — Как ненужную вещь?!

— Да! — рублю я, зная, что нужно пресечь этот «бунт» в самом зародыше. — Нам о живых нужно думать! Ты сам понимаешь, нам не дотащить до станции двоих!

— Я сам его потащу! – упирается Батя.

Ситуация накаляется. Никто не решается вмешаться в мой с Батей конфликт. Даже Зорин молчит. Просто наблюдает, что будет дальше, и как я все это разрулю.

Я понимаю, что в Бате взыграло чувство вины, и он не прислушается к голосу холодного разума. Тем самым, он хочет искупить, как он думает, свой грех, перед погибшим из-за него бортмехаником.

— Батя, — начинаю я, заметив, как вздрагивает командир, который смотрит на меня волком, — я сейчас говорю тебе, не как твой друг, а, как врач! Тимофея уже не вернуть. Буря усилилась. За бортом минус семьдесят и температура продолжает падать.

Скоро самолёт превратится в морозильник. Нам нужно отмахать полтора километра обратно на «Восточную, на которой непонятно, что вообще произошло. Скорее всего, там нет света и тепла. И.… — я замолкаю, а потом снова продолжаю: — и никого не осталось в живых! Помощи нам ждать неоткуда и рассчитывать мы можем только на себя! Нам нужно сэкономить силы, чтобы выжить самим! Как запустим станцию, вернемся за ним, и я понесу Тимофея вместе с тобой!

Я тяжело дышу. Столько говорить на морозе и, при недостатке кислорода, очень тяжело. Приходится выдирать из себя каждое слово, которое, как бы примерзает к твоей глотке.

Батя тоже тяжело, надсадно, и с хрипом дышит. Сжимает и разжимает кулаки. И я внимательно слежу за его поведением, чтобы не прозевать момент, когда он может на меня кинуться.

Чем не поведение, как у того полярника на станции, который выстрелил из ружья в своего товарища?

Остальные смотрят на нас. Либо же боятся спугнуть то хрупкое равновесие, которое сейчас установилось в кабине Ил-14.

Я же отмечаю про себя, что поведение Бати резко изменилось. Всегда хладнокровный и рациональный он, сейчас, сам на себя не похож.

Слишком легко он впал в гнев и ярость. И это не объяснить пережитой им авиакатастрофой и его психоэмоциональным состоянием.

Скорее, что-то спровоцировало его на это. Что-то, что сидит у него в голове! Нечто внутри!

— Хорошо, — нехотя произносит Батя, — будь по-твоему!

— Договори… — я обрываю недосказанное мной слово, едва я услышал:

— По-твоему! — неожиданно, эхом и вполголоса, зачем-то вторит Бате штурман.

И у меня, от этого двойного ответа, почему-то перехватывает дыхание, а за грудиной разливается свинец, как при начинающемся сердечном приступе. Вот только это — другое.

Ребята тоже слышали эти слова, но, как мне кажется, не придали этому значения.

Никто, кроме Зорина, который, сначала, бросил короткий взгляд на Илью, а затем посмотрел на меня, и я сразу же вспомнил его фразу, которую он мне тогда прошептал в самолете:

«Нас… ждёт… лёд!..»

От этого у меня по загривку пробежал холодок, а в голове, будто взрывается фейерверк.

«Он знает! Чёрт возьми! Он знает! Всё к одному!»

Мысли ударяют меня, как разряды электричества.

Одна за другой. Одна за другой.

Смотрите сами:

«Что мы имеем на данный момент? Синхронность. Повторяемость. Механистичность. Будто кто-то, или что-то задало людям программу. И теперь, они воспроизводят фразы, словно заевшие грампластинки.

Батя и Илья. Один сказал, а другой повторил фразу. Как болванчик. Просто воспроизвёл её, хотя в этом не было никакой необходимости».

Я быстро перевожу взгляд с одного на другого, будто пытаюсь найти в них, какой-либо изъян.

Батя всё ещё тяжело дышит, но его взгляд стал прежним, словно кто-то, выключил рубильник. Вырубил режим ярости. Приказал ему затаиться, чтобы… Он снова стал человеком, и, ничем себя не выдал?

Илья же стоит неподвижно. Его взгляд чуть расфокусирован. Губы чуть подрагивают, словно штурман всё ещё прокручивает в голове фразу, которую он произнёс.

Я стараюсь думать обо всём этом, как о заболевании, которое я должен купировать, как врач-инфекционист.

«А что если, — прикидываю я, — это — не единичный случай? И, на Большой земле, знают, что здесь случилось? Пусть, и не во всех деталях, но они уже были знакомы с первоисточником. И… — я развиваю свою мысль дальше, — поэтому, прислали сюда Зорина с секретным заданием, выяснить, что произошло на «Восточной»? Чтобы он, уже на месте, оценил обстановку и подготовил доклад, как прошел секретный эксперимент?»

Я сглатываю горчащую слюну, и продолжаю размышлять, пока у меня ещё есть такая возможность.

Мысли выстреливают в голове с пулемётной скоростью:

«Если это — заражение? Не вирус в классическом понимании, а что-то иное. — Некий паразит, который внедряется в мозг? Что-то, что захватывает сознание человека. Меняет поведение и заставляет повторять команды, исходящие, из некого базового объекта? Пусть это будет, для простоты понимания, матка, как у пчел. А точки в зрачках пилота — это лишь видимый маркер?»

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

«Спокойно! Ничем себя не выдавай! Веди себя, как обычно! Действуй, как человек!»

— Тогда, — я снова обращаюсь к ребятам, — действуем, как договорились! Я осматриваю Евгена, делаю ему перевязку, и мы уходим на «Восточную». Батя, аптечку! — коротко бросаю я, не отрывая взгляда от мертвенно-бледного лица пилота.

Батя мне кивает. На мгновение отворачивается, и достаёт жёсткий футляр из-за панели аварийного оборудования, находящийся рядом с его креслом.

Оказывается, он закрепил там аптечку ещё перед началом полёта, чтобы она не мешала экипажу и всегда была под рукой в случае ЧП.

— На, — Батя, как ни в чём не бывало, протягивает мне компактный кейс тёмно-зелёного цвета, размером с толстенную книгу, типа справочника или энциклопедии, и тиснёной надписью сверху: «Аптечка бортовая».

— Отлично! — говорю я, взяв футляр.

Быстро щёлкаю замком и открываю крышку. Осматриваю содержимое, пока мои друзья вытаскивают труп бортмеханика из кабины.

Внутри аптечки всё находится на своих местах: бинты, антисептики, тонометр, стетоскоп, неврологический молоточек, жаропонижающие средство, обезболивающее, успокоительное и таблетки под язык при проблемах с сердцем.

Достаю тонометр, стетоскоп, бинты и антисептики.

— Алтай, держи фонарик ровно! — говорю я Зорину. — Кимчи, накачивай манжету! Будем мерить давление!

Я отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, как слегка подрагивают мои пальцы, и снова склоняюсь над Евгеном, а сам думаю:

«Что же вы такое? И сколько вас уже здесь… среди нас?..»