— Эй! Док! Ты в порядке?

Я оборачиваюсь на голос и вижу, что на меня смотрит Зорин. Странно слышать о него такое.

— Да, — отвечаю я, отметив про себя, что я, будто выпал из привычного хода времени и вернулся обратно, — так, задумался просто.

— Тогда, погнали! — Зорин кивает в сторону самолёта. — Странно, что там такая тишина, верно, Док?

— Да, — соглашаюсь я.

И… в этот момент, меня бросает в жар, как при температуре под сорок, хотя здесь царит адский холод.

«История повторяется? — думаю я. — Как и на станции? Батя и экипаж решили затаиться? Самоизолироваться, как при карантине? Зачем? Чтобы мы туда залезли, а они… Да… нее… Звучит, как бред!»

— Идём! — я поворочаюсь, как раз в тот момент, когда к нам подходят Кимчи и Валёк.

— Утечки топлива нигде нет, — задыхаясь, докладывает мне кореец, — только масла изрядно выбросило!

— А ещё, здесь дико воняет выхлопом! — неожиданно вворачивает Валёк. — До сих пор! Хотя движки уже холодные!

Ребята, все одновременно, странно смотрят на парня, будто он сморозил чушь.

Я пропускаю последнюю информацию мимо ушей, списав это на особенность восприятия действительности в Антарктиде.

Бывает.

При такой усталости, недостатке кислорода и длительном воздействии сверхнизких температур мозг работает по-другому. Он, как бы сбоит. Ты начинаешь слышать, чувствовать, включая запахи, и, даже видеть то, чего на самом деле нет. Одним словом, бредишь наяву. Галлюцинируешь.

— Работаем! — тороплю я отряд. — Нам нужно забраться внутрь!

Мы подходим к задранному хвосту Ил-14, который торчит метра на три вверх.

Осматриваюсь. Задний люк перекосило. Видимо, из-за удара. Он чуть приоткрыт, а под ним уже наметён сугроб.

— Чёрт, — бормочет Валёк. — И как нам туда залезть? Лестницы-то у нас нет, верёвки тоже…

— Можно будет, кого-то туда подсадить, — предлагаю я. Оборачиваюсь: — Дед, ты у нас самый крепкий и высокий. Тебе и держать! Алтай, — кидаю я Зорину, — ты будешь повыше меня. Если ты встанешь на плечи нашему здоровяку, сможешь достать до люка и открыть его?

— Смогу! — говорит мне Зорин.

— Если получится, то потом, лезем и мы, — я, по очереди, смотрю на Валька и Кимчи, — а потом, все вместе, как-нибудь затащим туда и Деда.

— Эх! — бурчит механик, залезая в сугроб под хвостом Ил-14 и утаптывая унтами наст. — Говорила мне мама, учись сынок, учись! Был бы с дипломом, был бы сейчас в Сочах! И жарился бы себе на пляже в обнимку со знойной бабёнкой!А, с другой стороны… — судя по интонации в голосе Деда, он лыбится себе в бороду, — как бы вы тут без меня справились, а?! Осиротели бы! Давай, становись, — громыхает механик, — залезай, поторопись!

Дед поворачивается спиной к борту, аккурат под заклинившим люком. Складывает руки в эдакий замок, наложив одну ладонь на другую, чтобы не снимать перчатки, и опускается на одно колено.

— Держи! — неожиданно говорит мне Зорин, и протягивает мне дипломат, который он, ловко, прям за секунду, отстегнул от запястья. — Отдаю тебе на хранение!

— Лады! — говорю я, и хватаюсь за ручку чемоданчика, отметив про себя, что он реально тяжелый, будто туда положили гантель.

— Головой за него отвечаешь! — внезапно, посуровев, говорит мне Зорин.

Щёлк!

Я даже не успел понять, как на моём запястье, прямо поверх манжеты перчатки, захлопнулись наручники.

— Потом заберу! — кидает мне Зорин, и направляется к Деду, а я стою, и, малость недоумеваю, как он провернул этот трюк с наручниками. Профессионал прям!

— Ну, долго мне ещё из себя статую изображать? — кричит нам Дед. — Быстрее там! Я задубел уже! Не май месяц!

Зорин подходит к нему. Ставит правую ногу на его ладони. Дед крякает и встаёт, поднимая Зорина, как пушинку.

— Шевелись!

Но Зорину не нужно говорить дважды.

Он, с ловкостью гимнаста, уже оказывается на плечах Деда. Разворачивается. Тянется вверх. Хватается за край люка. Дёргает его. Но тот, не поддаётся!

— Млять! Заело! — ругается Зорин. — Надо, чем-то его поддеть! Какой-то железякой!

— На! — Кимчи, как обычно, у нас самый запасливый. Он достаёт из-за голенища унта нож с выкидным лезвием. — Поймаешь? — спрашивает кореец у Зорина.

— Кидай!

Кимчи подбрасывает нож рукояткой вверх, и Зорин его тут же ловит. Просовывает остриё в щель люка. Давит им на створку и….

Слышится скрежет металла. Потом хруст льда. Люк поддаётся, и открывается ещё на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы просунуть в проём руки и ухватиться за край борта.

— Готово! — Зорин, не выпуская ножа, цепляется за металл, подтягивается и, зависнув на правой руке, рвёт левой створку люка на себя с такой силой, что она отваливает в сторону и глухо бьётся об фюзеляж Ил-14. И, по-прежнему, изнутри, не раздаётся ни звука!

Почему?! Что там случилось со всем экипажем? Не могли же они разом все разбиться при падении?

Тем временем, Зорин закидывает себя в проём и переваливается через его край. Исчезает внутри. Через пару секунд он оттуда высовывается:

— Тут можно встать! Я вас подстрахую!

— Валёк, ты — первый, — командую я. — Лезь!

Парень подходит к Деду. Тот его ещё легче, чем Зорина, подкидывает вверх и Валёк хватается за высунутую из проёма руку.

— Давай! — Зорин затягивает радиста внутрь Ил-14.

Следом такой же фокус проделывает и Кимчи.

Теперь, моя очередь.

Я забираюсь так же, как и остальные. Отталкиваюсь от плеча Деда, и Зорин, вместе с Кимчи, тянут меня за рукав КАЭшки.

— Опа!

Влезаю в тёмный проём и оказываюсь в грузовом отсеке.

Пол находится под сильным уклоном, но стоять можно.

— Теперь, ты! — кричу я сверху-вниз Деду. — Мы тебе кинем грузовую стропу!

— Погодь! — Зорин кладёт мне тяжелую руку на плечо. — Сначала верни мой багаж!

— На! — я протягиваю дипломат, и Зорин, также ловко, в одно касание, отстёгивает наручники от моего запястья и защелкивает их на своей руке.

Мне, на секунду показалось, что Зорин, как-то недобро глянул в сторону кабины самолёта, а его пальцы с силой сжались вокруг ручки чемоданчика, точно он решал, что ему делать дальше.

Я тоже смотрю вглубь отсека, заваленного тюками, коробками и ящиками, которые мы не успели выкинуть на ходу, и которые теперь образовали нечто вроде баррикады, перекрыв нам путь.

— Нужно вытащить Деда, — говорю я Зорину, — а потом мы полезем туда, — я скашиваю глаза в сторону кабины, из которой, по-прежнему, не раздаётся ни звука, — проверим экипаж.

— Хорошо, — Зорин мне кивает, — только… — он понижает голос до шепота, так, чтобы его не услышали остальные, и смотрит вглубь отсека, — нужно быть осторожным!

И, я снова ловлю себя на мысли, что он явно знает намного больше, чем мне говорит.

Не подаю вида, что ему удалось меня этим зацепить, и переключаюсь на приоритетное дело.

— Лови! — я кидаю стропу вниз.

Дед её перехватывает. Обматывает конец вокруг правой руки.

— Тяни! — кричит он нам, и мы, вчетвером, крякнув, уперевшись ногами в проём, тащим механика вверх.

При этом у меня возникает ощущение, что он весит целую тонну.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия натянуты, как струна.

— Ногами там не болтай! — кричу я Деду. — Представить, что ты — веточка!

— Ничего себе… веточка!.. — выдавливает из себя Кимчи. — Да он, так его… целое дубище!

Валёк едва не прыскает со смеха, хотя это, — и больше нервное. Защитная реакция организма, на всё то, что с нами произошло.

Зорин молчит. Только сопит и тяжело дышит.

Наконец, нам удаётся подтащить Деда к проёму. Он хватается за край люка, и мы втаскиваем его в отсек. Наконец, все внутри.

— Уфф! — выталкивает из себя механик, развалившись на полу и пытаясь отдышаться. — Говорила мне мама, не лазай сынок по деревьям! Не лазай! До добра это не доведёт!

— Тссс! — я прикладываю палец к губам, отметив про себя, что поведение ребят мне радикально не нравится. Слишком много они болтают и пытаются не к месту шутить. Показное веселье, как у чуть поддатых. Это может быть связано, как и с влиянием недостатка кислорода, — гипоксией, из-за чего мозг его не дополучает, так и с тем, о чём мне говорил Зорин. Льдом!

Почему нам нужно быть осторожнее, а? На Большой земле знают, что произошло на станции? А если знают, то, почему, ничего не сказали нам, а бросили так, как слепых кутят, выплывут, не выплывут. Типа, разведка боем?

Не успел я об этом подумать, как раздаётся:

Бах!

Люк за нами с треском захлопывается сильным порывом ветра, будто нечто, находящееся здесь, решило отрезать нас от внешнего мира. Изолировать.

В отсеке воцаряется зловещая тишина, хотя снаружи всё ещё ревёт метель, а от ледяного ада нас отделяет лишь тонкий слой металла.

Зыбкая преграда. Ни о чем.

Внезапно закрывшаяся створка подействовала нам всем на нервы.

Если остальные стоят молча, и только переглянулись, то Валёк, по своему обыкновению, начинает ныть.

— Вот, млять! — ругается он. — Чёрт! У меня, чуть сердце не разорвалось! Что это нахрен бы…

— Да, заткнись ты уже! — шикаю я на него.

Парень, тут же проглатывает последнее слово и замирает, боясь и вдохнуть, явно не ожидав от меня такого.

Я тяну носом воздух.

В отсеке пахнет металлом, моторным маслом и свежей кровью. Этот запах, с привкусом меди во рту, ни с чем не перепутаешь.

Кручу головой по сторонам, и быстро осматриваюсь.

Мои глаза, постепенно, привыкают к царящему здесь полумраку, хотя, снаружи, всё ещё день.

Снег залепил иллюминаторы и свет, едва-едва пробивается в отсек, превратив его в склеп.

Зябко ёжусь и выдыхаю облачко пара.

— Нам нужно расчистить проход и проникнуть в переднюю часть с кабиной, — говорю я ребятам, — а там, видно будет.

Дед, Кимчи, Валек и Зорин мне кивают, и мы, все вместе, осторожно идем по наклонному полу вниз, придерживаясь руками за откидные полки, расположенные по борту самолета.

Фюзеляж глухо скрипит под ударами стихии. Самолёт вздрагивает и стонет при каждом порыве ветра, как живое существо, и эта вибрация отзывается мелкой дрожью у нас под ногами.

Мы доходим до груды ящиков и тюков, сорванных со своих мест при падении, и застрявших у пассажирских кресел.

— Растаскиваем их в правую часть, — тихо говорю я отряду, — так, чтобы можно было протиснуться вперёд. Ну, и темень здесь! Кимчи, — обращаюсь я к корейцу, — у тебя там случайно, ещё фонарик не завалялся? Пусть, даже и самый простой.

— Неа, — Кимчи мотает головой, — оставил в мешке на полосе. Чет я не подумал, что он нам здесь понадобится.

— У меня есть зажигалка! — Валёк, порывшись в кармане КАЭшки, выуживает из него небольшой металлический цилиндрик, сделанный из стрелянной гильзы от винтовки Мосина, и протягивает его мне.

— Ты же вроде бросил курить? — удивляюсь я.

— Бросить то, бросил, — смутившись, отвечает мне Валера, — а вот зажигалку оставил. На память! Вот, и пригодилась!

Я беру у Валеры зажигалку. Снимаю перчатку. Согреваю задубевшие пальцы своим дыханием и, откинув крышку, чиркаю колёсиком.

Раз, другой, третий.

Ширх!

На кончике гильзы появляется огонёк, и я освещаю отсек, чтобы, как следует осмотреться.

Пламя бежит по потолку. Перепрыгивает на внутренние части фюзеляжа. И играет призрачными тенями на масках моих друзей, превращая их в черные черепа с пустыми глазницами.

Я медлю, не решаясь пройти к кабине, словно там притаилась сама смерть.

«Давай! Пошел!» — приказываю я сам себе, и делаю первый шаг.

Остальные идут за мной. Я впереди, точно Данко, освещая всем путь.

Протискиваюсь мимо отсека с инженерным оборудованием.

Еще шаг.

Становится темнее.

Вокруг кабины Ил-14 уже намело большой сугроб, и Антарктида, медленно, пожирает самолёт, затягивая внутрь себя фюзеляж, как в болотную трясину.

Кидаю взгляд влево и вправо.

Коморки радиста и штурмана пусты. В них никого нет!

«Куда же они, чёрт возьми, подевались?»

Еще шаг.

Пространство словно расширяется, и, мне кажется, что стенки Ил-14 разбегаются в разные стороны.

«Галлюцинация? — думаю я. — Последствия кислородного голодания? Или же на мой мозг действует нечто такое, с чем я ещё не сталкивался?»

Поднимаю руку с зажигалкой выше, чтобы получше осветить кабину Ил-14.

Огонек трепещет, как мотылек, и в его лихорадочном и тусклом свете я вижу застывшие в странных позах фигуры экипажа.

Батя сидит в своём кресле, в пол-оборота, запрокинув голову.

Позади него, благо места в кабине достаточно, прислонившись к стенке, прямо на полу, находятся радист и штурман.

Второй пилот тоже сидит в кресле, а его голова обмотана окровавленной тряпкой.

Бортинженер же лежит на спине между креслами КВС и второго пилота.

Его шея выгнута под неестественным углом. На лбу виднеется глубокая рана, видимо от сильного удара головой об приборную панель, а из уголка рта тянется уже заледеневшая тонкая нить розовой слюны.

— Мертв! — коротко бросаю я, сразу же оценив состояние Тимофея. — Погиб, практически, мгновенно.

— А остальные? — деловито спрашивает меня Зорин, будто это ему нужно узнать для отчёта.

— Живы, но... — я пробегаю быстрым взглядом по Бате, Евгену, Илье и Павлу, — странно всё это, — медленно произношу я, как это обычно бывает, когда ты, при ответе, кое-что ещё придерживаешь при себе.

Если внимательно присмотреться, то становится заметно, что экипаж все ещё дышит. Все, кроме бортмеханика — Тимофея.

— Что за нах?.. — выдавливает из себя Дед. — Глеб, — обращается он ко мне, — это вообще, нормально?

— Не знаю, — тихо отвечаю я, — никогда такого не видел! Они... будто... — я стараюсь подобрать нужное слово, — вырубились или находятся в коматозном состоянии.

— А ты не думаешь, что… — продолжает Дед, но я его обрываю, подняв руку.

— Оставайтесь здесь! — приказываю я. — В кабину, никто кроме меня не заходит!

Не дожидаясь ответа, я делаю шаг и, боком, протиснувшись мимо кресел пилотов, стараясь не задеть тело Тимофея, подхожу поближе к Бате.

Смотрю на него, пытаясь понять, с чем это я столкнулся.

В свете зажигалки мне плохо видно, да ещё и стоя под наклоном, поэтому я огибаю командира справа. Чтобы не потерять равновесие, опираюсь рукой на штурвал, и, нагнувшись, заглядываю ему в лицо.

Его глаза широко раскрыты. Зрачки расширенные, а взгляд расфокусирован, будто он смотрит сквозь меня.

Кожа у Бати бледная, почти белая, а на лбу выступили крупные капли пота, которые уже застыли и превратились в ледяные бусины.

На секунду мне приходит идея сделать фото, реально, как для отчёта. И я уже тянусь за фотоаппаратом, надёжно укрытым от холода за отворотом куртки, но… Меня, будто, что-то от этого останавливает. Даже не моральные принципы. Как-то негоже, вот так, фоткать Батю, точно это труп в анатомичке, как при вскрытии. А больше некое шестое чувство. Будто у меня в голове появился голос, который жестко произнёс:

«Не делай этого, Глеб!»

А я всегда был уверен, что, если ты слышишь голоса, то это — не к добру!

Поэтому, я, делаю следующее.

— Батя? — я осторожно трясу командира за плечо. — Ты меня слышишь?

Он не реагирует на мое прикосновение. Только его веки чуть подрагивают, а губы беззвучно шевелятся, будто он пытается мне, что-то сказать, но, пока, не может.

Ловлю на себе внимательные и настороженные взгляды полярников.

Ребята сгрудились у меня за спиной и, надо отдать им должное, они не задают мне никаких вопросов, и не пытаются лезть с советами, полностью доверившись моему опыту.

Оборачиваюсь к штурману и радисту — Илье и Павлу. Та же картина!

Они сидят на полу рядышком, почти в одинаковых позах, с остекленевшими взглядами.

Их тела слегка подрагивают, будто их подключили к источнику электрического тока.

— Что с ними случилось, а? — тихо спрашивает меня Валёк. — Они, живые?

Я ему не отвечаю, и продолжаю своё исследование, отметив про себя, что я не сталкивался с подобным ни разу в своей жизни. Даже не слышал о таком, и не читал в учебниках по эпидемиологии.

У экипажа, какое-то ступорозное состояние, на грани жизни и смерти, будто у людей разом отрубили доступ к органам чувств и зрения.

«Да... — тяну я про себя, — очень странные дела! Если это вызвано воздействием некой сторонней силы — неизвестным фактором, то, почему, до сих пор, она не подействовала на нас? На заражение, каким-то вирусом, это — тоже не похоже. Слишком быстро всё произошло».

Я, пока, больше склоняюсь, к какому-то психическому воздействию. Кратковременному раздражителю, мгновенно вызвавшему паралич у всего экипажа, что и привело к катастрофе, и смерти бортмеханика, который, сидя между Батей и Евгеном, разбил себе голову и сломал шею при резком ударе об приборную панель.

«Вот только, — я внимательно смотрю на экипаж, — узнать правду можно будет, только если они придут в себя. А если не придут?.. — эта мысль прибивает меня, как хлёсткий удар плетью. — То, тогда…»

Я присаживаюсь на корточки перед штурманом. Подношу зажигалку к глазам Ильи, и, вижу в них такое, отчего у меня по спине пробегают «мурашки».

Его зрачки… Они…