Атмосфера в кабине буквально наэлектризована от напряжения. В любую секунду всё готово бахнуть!

Мне всё это напоминает ту легендарную сцену со взлётом ТУ-154 из фильма 1979 года «Экипаж». Помните? Когда самолет разгонялся по взлётной полосе в горах, а за ним шёл грязевый поток с горящей нефтью. Остаётся только добавить драматическую музыку, щелчки тумблеров, мигание лампочек на приборной панели и рваные переговоры экипажа между собой.

Батя молчит. Он смотрит на набегающую на него полосу и пытается заглянуть за неё, чтобы увидеть, что там. В его глазах только холодная расчётливость, за которой скрывается плохо скрываемая тревога.

Обратной дороги уже нет. Если сейчас нажать на тормоз, то борт просто выскочит за пределы полосы, увязнет в рыхлом снегу, и оттуда его уже не вытащить.

Теперь, только вперёд!

— Экипаж, продолжаем взлёт! — упрямо произносит Батя.

— Сто пять! — отсчитывает штурман. — Сто десять! Держим направление! Снос влево! Держим!

Батя чуть подруливает, выравнивает курс самолёта.

— Евгений, добавь тяги! На полную! Быстро!

Второй пилот передвигает РУД вперёд.

Двигатели ревут ещё громче, и самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

— Сто восемнадцать!

— Ещё немного… — голос Бати звучит напряжённо. — Ещё чуть-чуть…

Я чувствую, как в груди у Бати сжимается сердце. Он отлично знает, что минимальная скорость отрыва от полосы для Ил-14 — сто двадцать километров в час. Ещё накинуть два километра, и нос самолёта должен начать уходить вверх.

Раньше нельзя! Хоть ты тресни! Иначе воздух просто не удержит эту тяжесть.

Полоса кончается. Впереди ямы, бугры и ледяные заструги. Они встают на пути, будто возникая из белой хмари, а на их поверхностях играют ослепительно яркие солнечные лучи, которые слепят глаза.

— Сто девятнадцать! — выкрикивает штурман. — Идём на грани!

Все существо Бати вопит: «Тяни! Давай! Тяни! Момент настал!»

Внутренняя струна натягивается до предела. До разрыва аорты.

Человеку безумно хочется чуть потянуть штурвал на себя, чтобы заставить самолёт приподнять нос, только бы уйти от летящей на тебя бескрайней антарктической пустыни. Но Батя заставляет себя этого не делать.

Если поведёшься на это, то всё! Твоя карта бита! Не взлетит!

— Конец полосы! — кричит штурман.

Батя не отвечает. Он управляет Ил-14 буквально кончиками пальцев, каким-то шестым чувством понимая, что передний лыжонок, едва-едва приподнявшись, уже проносится над снежными буграми и ледяными застругами.

Бух! Бух! Бух! Бух… бух… бух…

Удар следует за ударом, словно это ты получаешь их, а не Ил-14. Антарктида колотит по лыжам самолёта, будто не хочет его отпускать.

— Сто семнадцать! — кричит штурман.

Бух!

— Сто шестнадцать!

Каждый удар гасит скорость. Отбрасывает назад. Заставляет начинать всё сначала. Если металл не выдержит, и передняя стойка лопнет, то это — конец!

Бух… бух… бух… Бух… бух… бух…

Звук такой, словно кто-то лупит кувалдой по лыжам, и эти бухи отдают тебе по ногам, отзываясь ноющей болью и ломотой в костях.

— Сто пятнадцать! — надрывается штурман. — Падает!

В этот момент хочется рвануть штурвал на себя и уйти в небо. Только бы прервать эту пытку, которая разрывает твой мозг на тысячу частей и заставляет воображение рисовать сцену авиакатастрофы.

— Батя? — едва слышно спрашивает второй пилот, точно хочет убедиться, что окаменевший рядом с ним человек ещё живой.

Командир не отвечает. И он делает то, против чего восстаёт разум.

Он, приметив впереди небольшой прогал, более или менее свободный от застругов, буквально на доли миллиметра подаёт штурвал вперёд, чтобы, чуть уменьшить сопротивление набегающему потоку.

И Ил-14, будто почувствовав волю пилота, ускоряется, скользя своей тушей надо льдом и снегом. Лыжи прорезают наст, как раскалённый нож входит в масло.

— Сто восемнадцать! — выкрикивает штурман. — Сто девятнадцать!

— Держим! Держим направление! — хрипло командует Батя, не отрывая взгляда от пространства впереди. Его пальцы белеют на штурвале, а жилы на шее вздуваются.

— Сто двадцать!

Батя сразу же плавно тянет штурвал на себя, едва-едва, на грани ощущения борта.

Нос самолёта чуть приподнимается. Сначала неуверенно, но потом, всё решительнее. Машина словно пробует воздух на прочность, проверяет, готов ли он её удержать?

— Есть отрыв! — вставляет второй пилот.

Ил‑14, будто зависает на месте, а Батя, задержав дыхание, держит штурвал в одном положении, по сантиметрам карабкаясь вверх.

Винты молотят воздух. Двигатели ревут. Корпус дрожит, но самолёт идёт! Идёт! Чтоб его! Вопреки всему — снегу, морозу, и разряжённому воздуху, от которого захлёбываются моторы.

— Набираем! — радуется штурман. — Набираем! Братцы!

И, когда всем уже кажется, что можно выдохнуть, кабину заполняет крик второго пилота:

— Бугор слева! Заструг!

На Батя, ни Евгений так и не поняли, откуда он там взялся. Ещё мгновение назад им казалось, что впереди находится относительно чистый участок. А тут…

Преграда возникла, будто восстав из плоти Антарктиды, резко рванув навстречу борту.

Батя тянет штурвал на себя. Самолёт вздрагивает. Идёт вверх. Почти уклоняется от тянущегося к нему спрессованного снега, похожего на чудовищно деформированную руку.

Почти…

Левая лыжа под мотогондолой наезжает на заструг, как на трамплин.

Бух!

Удар!

Лыжа чиркает по застругу, сбивая с него ледяной «колпак». Это, мгновенно, меняет вектор приложения усилия.

Левое крыло сразу же уходит вверх, а правое резко ныряет вниз. И оно задевает своим кончиком снежный наст.

Бах!

Треск!

Грохот!

Ил-14 мгновенно теряет скорость. Корпус кренится. Винты продолжают вращаться, закручивая самолёт вокруг оси, где центром становится впившееся в снежный наст крыло, которое прорезает его, как плуг чернозём.

Вибрация сменяется судорожными рывками, которая бежит по всему фюзеляжу, будто пронзая его электрическим током.

Приборы мигают тревожными огнями и кабину заполняет писк тревоги.

Пииии….

— Выравниваем! — хрипит Батя. — Выравниваем! Сука!

Евгений тоже борется с точно ожившим в его руках штурвалом.

Поздно!

Ил-14, теряя управление, увязает в снегу, и начинает разворачиваться.

— Влево! Влево! И вверх! — орёт Батя, пытаясь удержать машину.

Его руки впились в бешено вибрирующий штурвал. Пот стекает по виску. Он чувствует, что самолёт перестал ему подчиняться, и, как лёд притягивает его к себе.

— Держись! — орёт Батя и вдавливает себя в кресло, чтобы смягчить удар.

Бух!

Самолёт ещё сильнее заваливается набок. Правое крыло с треском врезается в массивный снежный бруствер и складывается пополам.

Лопасти молотят воздух. Корпус содрогается, и, вдруг, резко уходит вниз.

Передний лыжонок вместе со стойкой ломается, как спичка, и Ил-14, на полном ходу, задрав хвост, утыкается правой передней частью в ледяные заструги, взметнув вокруг себя комья мёрзлого крошева, как при мощном взрыве.

Бух!

Раздаётся чудовищный скрежет деформируемого металла.

Самолёт застывает в одном положении — с креном на правый борт. Ил-14 точно врастает в снег.

Движки, с громким хлопком, как при перегазовке, мгновенно затыкаются, будто оборвалась туго натянутая струна.

Сквозь нарастающий шум ветра только слышен отчаянный вопль, раздавшийся из кабины, и шелест останавливающихся погнутых винтов левого двигателя.

В снег капает горячее масло. Оно шипит, дымится чёрными завитками, и разливается грязно-бурой жижей, похожей на кровь.

В кабине уже не кричат.

Там, внутри, воцаряется могильная тишина, словно в Ил-14 живых уже не осталось, и он превратился в скорбный обелиск, который Антарктида воздвигла в память о тех, кто осмелился бросить ей вызов...

***

— Док, мляяя… ты видел это?! — орёт мне Кимчи, стараясь перекричать шквалистые порывы ветра. — Они разбились! Чёрт!

— Идём к ним! Живо! — приказываю я, мгновенно осознав, что я снова нахожусь на взлётной полосе, вместе с остальными ребятами, а не в кабине самолёта, которую размазало об слежавшийся лёд, как об асфальт.

Моё предчувствие беды меня не подвело. Недаром у меня так щемило сердце. Остаётся только надеяться, что в Ил-14, кто-то да остался живым.

— Быстрее! — тороплю я Кимчи, Валька, Деда и Зорина. — Время не ждёт! Идём друг за другом! След в след! Не отставать, и дышать, только через нос, через маску!

Это я сказал больше для Зорина, чем для ребят, они-то знают, что почём в Антарктиде.

Нам предстоит пробежать, точнее пройти, примерно тысячу пятьсот метров. Может быть, чуть больше. Но это — полтора километра при температуре под минус семьдесят градусов! Настоящий ледяной ад. Да ещё при встречном ветре и усиливающейся метели. Нас ждет настоящая пытка, которая может стоить нам жизни.

Неплохо бы было ещё захватить с собой инструменты — лом, лопаты и топоры, чтобы расчистить проход в самолёт, но на то, чтобы распотрошить ящики и тюки сейчас просто нет времени. А станция находится слишком далеко от взлётно-посадочной полосы, чтобы сначала идти на неё, а оттуда уже к месту катастрофы.

— Погнали! — Зорин рвётся вперёд, вместе со своим, пристёгнутым к запястью дипломатом. Прям, хочет побежать, но это только от незнания сурового норова Антарктиды. И она быстро его остудит.

— Никто, никуда не бежит! — рявкаю я, бросив короткий взгляд на Зорина. — Мы, идём! Строго один за другим! — я акцентирую внимание на этом слове. — Валёк за мной, потом ты, — я показываю на Зорина. Кимчи за ним и Дед — замыкающий. Друг друга из вида не терять! Кто-то упал или отстал, ждём! Вперёд не уходим! Не разбредаемся! В такую погоду легко потеряться!

— Док, погодь! — Кимчи, не дожидаясь моего ответа, отходит в сторону. Нагибается к одному из тюков. И, хоп! Прям, как иллюзионист, достаёт из него моток крепкой бечёвки. — Пригодится! — говорит мне кореец. — Мало ли чего, можно будет обвязаться, как это делают альпинисты!

— Хорошо! — киваю я.

Беру у Кимчи бечёвку. Разматываю конец. Привязываю его себе на рукав, прямо поверх КАЭшки и отдаю дальше — Зорину. Он тоже обвязывается. Также поступают и остальные.

— Готовы? — спрашиваю я.

Все молчат.

— Двинули!

Ребята кивают, и я веду наш маленький отряд к разбившемуся Ил-14.

***

Едва мы вышли из-под прикрытия бруствера, на продуваемую со всех сторон взлётную полосу, как нам сразу же стало ясно, что эти полторы тысячи метров до самолёта реально могут обернуться дорогой в один конец.

Будто сама погода восстала против нас!

Метель усиливается с каждой секундой. Видимость резко падает. Солнца уже не видать. Сквозь снежную круговерть только мелькает тусклый диск, похожий на мутную желтую лампу.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, будто кто-то врезал мне кулаком прямо по харе.

Бах!

Бах!

Бах!

Удар следует за ударом, будто я стою в спарринге с боксёром.

Я пошатываюсь, пригибаюсь, но заставляю себя сделать шаг.

Ещё один.

И ещё.

Ноги проваливаются то по щиколотку, то по колено, а иногда и глубже.

То в свежевыпавший снег, рыхлый, как мука. То в наст с ледяной коркой, под которой снова лежит рыхлый снег, твёрдый внизу, как бетон.

Каждый шаг требует максимальных усилий. Повышенного внимания и тщательной координации движений, чтобы не навернуться, что приводит к быстрому утомлению.

Сначала нужно упереться ногой в нижний, слежавшийся слой. Немного его уплотнить, а потом выдрать её из снежного плена. Перенести вперёд. Опять провалиться, и так снова по кругу.

Сука! Здесь даже снег, и тот — иной! Не такой, к которому вы все привыкли, там, у себя на Большой земле.

При температуре под семьдесят ниже нуля, и даже за восемьдесят, не утрамбованный снег меняет свои физические свойства. Он превращается в сыпучую массу, похожую на песок. Где каждая крупинка сама по себе, и ты проваливаешься в него, пока нога не нащупывает зыбкую твердь.

А ещё здесь встречаются ледяные заструги с острыми краями. Они мешают идти, цепляют подошвы унт, рвут их, как ножи, и заставляют осторожничать.

Но больше всего меня сейчас волнует не это. В такой ситуации легко сбиться с курса. Выбрать не то направление.

Если с пригорка было ещё видно, где находится самолёт. То сейчас, когда мы вошли, как бы в низину, у нас накрыла метель, то черт его знает, а туда ли мы идём!

Мы вполне можем сделать круг и вернуться на то место, откуда мы и начали свой путь.

Придётся делать остановки, залезать на ледяные бугры и смотреть, где же упал Ил-14.

Другого выхода у нас просто нет. И это реально тормозит группу. А каждая минута промедления смерти подобна.

За мной тяжело дышит Валёк, а за ним Зорин.

Уверен, что он уже осознал, куда это он попал. И он уже не рвётся совершить самоубийственный спринтерский забег сквозь снег и пробирающий до самого нутра дикий холод, от которого перехватывает дыхание.

Мы с ребятами идем плотно. Вереницей. На расстоянии вытянутой руки друг от друга. Видимость продолжает падать.

— Чёрт! — выдыхает Валёк. — Во попали, так...

Его голос прозвучал глухо, почти беззвучно, и ветер тут же унёс слова парня прочь.

Я не оборачиваюсь. Иду вперёд, механически переставляя ноги, как машина.

Хрум, хрум, хрум.

Наст хрустит под подошвой унт, каждую секунду грозя провалиться подо мной. И нам ещё повезёт, если там не будет расщелины, глубиной в несколько десятков метров, из которой уже не выбраться, и которая станет ледяным склепом для всех нас.

Меня подгоняет вперёд жгучее желание побыстрее дойти до разбившегося самолета, чтобы спасти моих друзей.

И я, никак, не могу отделаться от одной мысли, которая гложет меня и заживо пожирает мой разум:

«Что могло пойти не так?»

Судя по тому, что мы видели, Батя уже практически поднял Ил-14 в воздух.

А дальше…

Дальше ничего не понятно!

Борт, точно налетев на невидимую преграду, сначала ушел вверх. Затем, резко наклонился на правую сторону и задел крылом поверхность.

Это сработало, как рычаг, и самолет, со всей дури, на скорости, спикировал кабиной в поверхность.

А слежавшийся лед на такой скорости… Это… всё равно, что удариться об камень.

Бух!

Я не верю, что Батя не мог допустить ошибку при пилотировании. Вот так, как говорится, практически на ровном месте.

Не с его опытом многолетних арктических перелётов и благополучного выгребания из таких стрёмных ситуаций, когда казалось, что всё, амба, трындец!

Тем более, когда уже можно было выдохнуть. Значит, вмешался неожиданный внешний фактор.

Какая-то непреодолимая сила. Что за чертовщина здесь вообще происходит?!

Я, машинально, опускаю глаза вниз. Смотрю на белое крошево. Оно похоже на бесконечность. Настоящий океан у меня под ногами, только из воды в твёрдом состоянии.

«Воды… — эхом разносится у меня в голове, — а вода — это жизнь! Кто знает, если…»

И, тут меня осеняет!

Снег и лёд.

Мы идём по нему. Буквально дышим им. Микроскопические частицы замороженной влаги проникают в наши лёгкие. Минута за минутой.

Что там? Что в ней находится? Что?!

Я смотрю на лёд уже совершенно другими глазами. Будто он тоже пялится на меня. Смотрит и изучает, как живой!

Это — всего лишь догадка. Даже так, намек на то, в какую сторону мне нужно копать в поисках ответов на мои вопросы.

Но, сейчас, это — не главное! Пока же нам нужно просто дойти до самолета. Спасти экипаж и вернуться обратно на станцию засветло.

Антарктида, — не лучшее место, чтобы шастать по ней по ночам. Тем более, когда ещё неизвестно, что нас ждет на «Восточной».

Там тоже, одна неизвестность, покрытая мраком.

У меня, до сих пор, стоит перед глазами та картина с выстрелами полярника в спину беглеца.

Что же случилось на станции? Раз один зимовщик решил убить другого. Вот так, запросто, как петляющего от него зайца-беляка. А потом сжёг и себя. Не сомневаясь ни секунды, что так и надо было сделать.

Словно этим он хотел нам показать, что произойдёт, если мы переступим порог «Восточной» — обители, а в этом у меня уже нет никаких сомнений, мёртвых…