Мы ускоряемся, как можем.

Работаем на пределе человеческих сил. За пределами!

У меня, перед глазами, пляшут разноцветные круги. Несмотря на мороз за шестьдесят градусов, по спине бежит горячий пот, а мышцы и сухожилия стонут от напряжения, будто, вот-вот лопнут.

Вот и край полосы. Швыряю ящик. Руки уже почти меня не слушаются.

Отряхиваю снег с КАЭшки, но он, тут же, налипает снова.

Возвращаюсь обратно, встретив на пути Кимчи, который тащит по снегу пару тюков. Они тяжёлые, мокрые, промерзшие. Ткань хрустит, как старая бумага.

Туда же и их! — кидаю я.

Кимчи мне кивает. Его лицо в маске покрыто инеем. Глаза прищурены от ветра. Он бросает тюки рядом с ящиком и вытирает маску, чтобы лучше видеть.

Валёк перекидывает канистры.

Одну за другой. Одну за другой. Уже приноровился.

У меня в голове мелькает мысль:

«А нахрена мы вообще их сюда потащили? Чьё это было распоряжение? Ведь, на «Восточной», горючки припасено на год вперед! И дизеля. И керосина. А еще есть спирт, который пробовали заливать в скважину, чтобы она не «схлопнулась» под давлением на глубине при бурении. Что на самом деле в этих канистрах, а?»

Как обычно, ответов нет.

Чёрт со всем этим! Мне, сейчас, совсем не до того, как и остальным!

«Давай! Давай! — мысленно подгоняю я сам себя. — Тащи!»

Я уже хриплю на морозе, как при последнем издыхании.

Дед, Валёк, Кимчи и Зорин, тоже выглядят не лучше.

Их маски покрыты инеем. Дыхание прерывистое. Пар изо рта идёт густыми клубами, тут же застывающими в виде льда.

Мы пробиваемся сквозь ветер, сквозь мороз, сквозь саму смерть, и выполняем работу, от которой зависит жизнь экипажа Ил-14.

Ещё пару ящиков! И тот, неподъёмный с запчастями для дизель-генератора, который весит, как все грехи этого мира.

Мы его тащим уже втроём — я, Зорин и Дед.

А эта тварь, точно прибавила в весе втрое и упирается в наст всеми своими углами, будто живая.

Самолёт уже близко!

У меня запотели очки, и я только слышу, как нарастающий рёв двигателей всё ближе и ближе.

Вибрация передаётся через снег. Он дрожит под ногами, как пол при приближении поезда в метро.

— Давай! Давай! — подначиваю я ребят. — Ещё немного!

Мы уже не идём, а ползём по полосе, отталкиваясь от наста свободной рукой и ногами, волоча за собой ящик, за вделанные в него стальные кольца.

Сам ящик, как мне показалось вблизи, тоже странный.

Он оббит снаружи жестью. Углы усилены металлическими полосами, а по центру висит амбарный замок.

Какой-то самодел, сколоченный на скорую руку. Совсем не такой, как обычные деревянные ящики на базовой станции.

Ил-14 медленно рулит в нашу сторону. Двигатели ревут, винты поднимают снежную пыль, которая кружится вокруг борта, как танцующие призраки.

Батя явно готовится к взлёту. Сейчас самолёт добежит до конца ВПП. Развернётся и, без остановки, иначе лыжи примёрзнут, пойдёт на разгон. А нам нужно успеть расчистить полосу, пока он этого не начал.

А ещё, Батя не может свернуть с полосы. Пару метров вправо или влево, и он пойдёт по рыхлому снегу, а не по укатанной лыжным шасси колее на взлётке.

Нужно ускоряться! Надо!

— А… чёрт!

Валёк спотыкается об ледяной бугор, который возвышается сбоку, как бруствер. Падает. Роняет пару канистр. И те, вместе с ним, скользят обратно к полосе, будто это санки, несущиеся вниз с горки.

— Тво…юж… — шипит он, пытаясь затормозить, но у него это не получается.

— Вставай! — я бросаюсь к нему. Догоняю, и хватаю за рукав КАЭшки. — Помогу!

Мы с ним поднимаем канистры. Тащим их обратно к краю полосы.

Валёк дышит тяжело, надсадно, с сиплым хрипом.

Вокруг носа и рта в маске уже наросла ледяная корка, а глаз почти не видно за снежным крошевом.

Он опять спотыкается и падает в снег.

— Поднимайся! — говорю я ему и протягиваю свободную руку. — Осталось ещё немного!

Валера кряхтит. Медленно встает.

В этот момент я слышу громкий окрик Деда:

— Глеб! — надрывается он. — Смотри!

Оборачиваюсь.

Ил-14 движется на нас, как стальной таран.

Из-за запотевших очков, раскалывающейся головы, и постоянного гула в ушах, я прозевал момент, когда мы с Вальком оказались на пути самолёта.

— Валера! — ору я. — В сторону! Живо!

Он замирает. Буквально каменеет. Его глаза расширяются от ужаса.

Самолёт в двадцати метрах.

В десяти!

Двигатели надсадно воют. Лыжи сухо шуршат по перемороженному насту.

— Очнись! — кричу я парню.

Отшвыриваю канистру и прыгаю на него.

Сбиваю Валеру с ног. Мы катимся с ним по насту, едва не попадая под правую лыжу Ил-14. Она проносится менее, чем в метре от моей ноги, обдав нас снежным крошевом.

— Не тормози! — я отвешиваю парню лёгкий подзатыльник, едва мы разминулись со своей смертью. — Иначе, сдохнешь!

К нам подбегают Дед, Кимчи и Зорин.

— Живы? — спрашивают они меня одновременно

— Живы! — киваю я.

Поднимаюсь и отряхиваюсь от налипшего на КАЭшку снега. Холод пробирает до костей, но адреналин ещё бурлит в крови.

— Д…да… — с трудом выдавливает из себя Валера.

Он трясётся. Сидит на полосе. Глаза стеклянные, застывшие. Будто он до сих пор видит перед собой несущийся на него самолёт.

— Ч…чуть не попали под раздачу! Ещё бы немного и…

— Харэ ныть! — в голосе Зорина мелькает неприкрытая ярость. — Прям, как баба!

Он делает шаг вперёд. Сжимает кулак правой руки, явно намереваясь проучить Валеру. Но я преграждаю ему путь, отметит про себя, что его дипломат, по-прежнему, прикован наручником к левому запястью Зорина. И он с ним не расставался, даже когда таскал груз.

Что же у него там такое?

— Вставай! — я протягиваю Валере руку и помогаю ему подняться. — Теперь, точно, всё! Полоса свободна!

Мы забираем канистры и быстро ковыляем в сторону от разгонного участка.

Ветер тут же швыряет нам в лицо горсти колючего снега. Пытается сбить с ног. Каждый шаг даётся с трудом.

В голове точно разлит свинец. Это — из-за пониженного давления и разряженного воздуха. Нам всем, тупо не хватает кислорода, будто Антарктида нас, чуть придушила, оставив немного воздуха, чтобы мы не откинулись раньше времени.

Останавливаемся, чтобы отдышаться. Ноги ватные. Руки дрожат. Дыхание прерывистое, хриплое. Мороз вынимает саму душу. Перед глазами туман, а в лицо, даже сквозь маску, словно одновременно вонзаются тысячи игл.

— Эй, Док! — моего плеча касается тяжелая рука.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Зориным.

— Двинули на станцию? — он смотрит в сторону «Восточной».

— Нет, — я мотаю головой, — ждём здесь! Пойдём, как только они взлетят! — и я перевожу взгляд на Ил-14.

— Как скажешь, Док! — трудно поверить, что Зорин может, с кем-нибудь согласиться. Но, сейчас, у него просто нет выбора. Он — новичок в Антарктиде, и включать сейчас «начальника», с его стороны, было бы слишком глупо. А главное — это поставит под удар всю нашу миссию, а значит — и его секретное задание.

Поэтому, Зорин и переступил через себя. Вот только — это — ненадолго! Зуб даю, как только он освоится на станции, он себя проявит!

Тем временем самолёт докатывается до конца ВПП. Разворачивается.

Медленно. Очень медленно, на грани прихвата лыж, чтобы мы успели расчистить полосу.

Мне кажется, что самолёт, на мгновение, замирает, но это — был лишь обман зрения в белом безмолвии. Типа — миража в пустыне.

Ил‑14 начинает свой разбег с самого края взлётной полосы, почти чиркнув хвостом залежавшиеся глыбы снега.

Батя даёт короткий гудок. Сигнал, что он готовится к взлёту.

Затем, раздаётся вот такой звук:

УУУУ‑УУУ!

Протяжный, басовитый. Он разрывает морозный воздух и прокатывается над заснеженной равниной. Эхом отражается от заброшенных строений «Восточной» и растворяется в завываниях пурги.

От этого звука у меня щемит сердце. Знаете, такое состояние, когда ты, сам того не желая, ожидаешь худшего, хотя и надеешься на лучшее.

Я хорошо себе представляю, что сейчас предстоит сделать Бате. Вытянуть борт оттуда, откуда это, практически невозможно. Такого ещё никто и никогда не проворачивал в это время года и, при такой температуре.

— Идёт! — кричит Кимчи. — Взлетает!

Ил-14 начинает разгон. Лыжи скользят по утрамбованному снегу. Двигатели ревут на полную мощность. Винты вращаются так быстро, что сливаются в одно размытое серое пятно.

Я знаю, что, сейчас, на кон поставлены жизни всего экипажа самолёта.

И, будто сам переношусь в его кабину, и смотрю на действия Бати со стороны, встав за его креслом, как призрак, или же, — как ангел-хранитель…

***

Кабина Ил-14. За минуту до взлёта.

Я словно стою за плечом Бати. Вижу всё его глазами, и чувствую то же, что и он.

Перед нами находится взлётная полоса.

Нерасчищенная.

Короткая.

Занесённая снегом. С буграми и ледяными застругами, торчащими, как зубы древнего чудовища.

Сбоку полосы мелькают фигуры моих товарищей. Они смотрят на самолёт, а рядом с ними валяется, как попало собранный груз.

Ну, хотя бы он не лежит на ВПП. И то хорошо!

Их силуэты в тяжёлых КАЭшках кажутся размытыми в мутной круговерти, точно они — призраки этого места.

Ветер бьёт в остекление кабины с такой силой, что кажется, ещё чуть‑чуть и оно треснет.

Снег хлещет по корпусу, будто пытается его проломить, чтобы мороз мог дорваться до вожделенной плоти.

От тяжелого запаха выхлопа двигателей начинает мутить.

Капли конденсата на стекле мгновенно замерзают, образуя тонкую корку льда.

В кабине всё вибрирует.

Приборные панели, штурвал, даже пол под ногами. За бортом только белая пелена, сквозь которую едва проступают очертания полосы. Видимость — метров пятьдесят, не больше.

Ил-14 медленно, предельно медленно заходит на разворот, максимально близко пройдя правой лыжей от перестылого снега.

Залезешь в него и, всё, амба! Может прихватить так, точно ты попал на песок, и, тогда, придётся это парировать, увеличивая тягу на одном из двигателей.

— Экипаж! — хрипло произносит Батя. — Внимание! К взлёту готовы? Докладывайте о готовности!

Его руки крепко держат штурвал. Перчатки он заранее снял, чтобы чувствовать малейшее движение самолёта. Пальцы побелели от напряжения. Вены на лбу вздулись, словно канаты, а на виске, едва заметно, пульсирует жилка.

— Штурман готов! — голос Ильи звучит напряжённо. Он впился взглядом в приборы. Лоб покрыт испариной. — Полоса визуально просматривается до 50 метров. Ветер боковой! Порывы до двадцати пяти метров в секунду! Сносит вправо! Температура, шестьдесят два градуса ниже нуля! Обледенение продолжается. Заструги прямо по курсу!

— Вижу! — Батя стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. — Обходим!

— Я — готов! — продолжает второй пилот. — Закрылки проверены! Управление отзывчиво. Тяга на малом газу стабильна!

— Евгений, следи за ней! — приказывает второму пилоту Батя. — Не дай скорости упасть!

— Бортмеханик готов! — подтверждает Тимофей. — Давление масла в норме. Температура правого двигателя плюс восемьдесят! В пределах нормы. Противообледенительная система включена!

— Радиостанция настроена на частоту «Южной»! — присоединяется к этой перекличке радист. — Внешняя связь устойчива!

— Павел, связь с базой — бросает Батя. — Крайний отсюда доклад! Передай: группу и груз высадили. Потерь нет! Готовимся к взлёту! Обледенение! Горючего до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс, после выхода на обратный эшелон!

Радист быстро нажимает на тангенту:

— «Южная»! Я — борт 41707! Прием! Как слышите меня? Приём!

Шшш…

Раздаётся из наушников, и, сквозь помехи, треск и вой ветра доносится далёкий голос:

— Борт 41707! Слышу вас! Приём!

Павел, тут же отвечает, практически скороговоркой:

— Борт 41707! Группу и груз высадили! Все на месте! Начинаем взлёт! Полоса короткая! Состояние неудовлетворительное! Обледенение продолжается! Температура за бортом минус шестьдесят два! Повторяю, минус шестьдесят два! И постоянно падает! Топлива до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс уже на эшелоне! Как поняли? Приём!

Секунда тишины в наушниках и раздаётся ответ:

— Борт 41707! Вас понял! Удачи! Конец связи!

— Ну, с Богом! — шепчет Батя. — Экипаж! На взлёт!

С этими словами Батя нажимает на кнопку звукового сигнала, встроенную в штурвал.

Снаружи раздаётся короткий гудок. Затем командир вдавливает кнопку до упора, и воздух на «Восточной» разрывается от долгого и протяжного:

УУУУ‑УУУ!

Точно он прощается с полярниками.

Их фигуры на полосе кажутся мне совсем крошечными и застывшими в ожидании, как перед прыжком в омут.

Валёк поднимает руку. То ли машет, то ли просто пытается удержать равновесие в этом вихре из снега и ветра.

Батя плавно добавляет газ.

Двигатели взвывают, срываясь с низких оборотов. Корпус самолёта содрогается, как живое существо, готовое к прыжку. Вибрация передаётся через штурвал в руки Бати. Долбит в позвоночник, и отдаётся в зубах.

Я чувствую всё это! Проживаю за него, даже находясь вне кабины! Здесь! На полосе! Под ударами стихии! И пропускаю через себя, будто я на самом деле внутри!

Ил-14 начинает свой разбег. Машина движется, с каким-то стоном, надрывом. Как бы нехотя. Будто самолёт тоже понимает, что у него только один шанс из тысячи оторваться от полосы.

Лыжи скребут по насту. Винты взметают вокруг снежную пыль, которая тут же облепляет фюзеляж и лобовое стекло.

— Закрылки на десять! — командует Батя.

Евгений тянет рычаг. Механизм скрипит, сопротивляется обледенению, но всё же поддаётся.

— Выдвинуты, — докладывает второй пилот.

— Илья, скорость? — спрашивает Батя у штурмана, не глядя на указатель, полностью сосредоточившись на пилотировании.

— Шестьдесят пять! Растёт медленно! Ветер боковой! Встречный! Снос продолжается!

— Мощность семьдесят! — не дожидаясь вопроса, докладывает бортмеханик. — Мало кислорода! Захлёбываются! Большего пока не выдают!

— Ничего! — цедит Батя. — Вытащат!

— Батя! — быстро говорит Евгений, глядя на то, как быстро приближается конец полосы. — Нам не хватит этой длины для разгона и набора 120 км/ч!

— Знаю! — рявкает командир. — Нам бы только передний лыжонок поднять, а там, пойдём по «целине», как трактор по полю! Докладывайте мне всё время!Евгений! Ты, не вмешивайся! Я пилотирую сам!

— Лады! — кивает второй пилот, и кабину, наперебой, заполняют голоса экипажа: штурмана, Евгения и бортинженера.

— Скорость семьдесят! Семьдесят пять! Растёт!

— Тяга в норме!

— Температура правого плюс восемьдесят пять! Левого плюс восемьдесят три! Давление масла в норме. Двигатели почти на максимуме!

— Хорошо, хорошо… — едва слышно говорит Батя, и, по его интонации, не понять, к кому он обращается. — Плавно… Плавно…

— Восемьдесят! Восемьдесят пять! Девяносто!

— Закрылки пятнадцать! — приказывает Батя! — На ста километрах на двадцать! Евгений, не прозевай этот момент!

— Понял!

Я чувствую, как командир напрягается. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, буквально срастается с Ил-14. Становится с ним одним целым.

Выдохнешь — уронишь борт, и тогда…

— Двигатели — семьдесят пять процентов мощности! Восемьдесят! Подхват! Вышли на полную! — докладывает бортмеханик. — Температура правого растет! Уже плюс сто пять! Обороты держит! Давление масла стабильное!

— До конца полосы триста, двести пятьдесят, двести метров! — добавляет штурман. — Заструги слева! Ветер боковой! Порывы двадцать пять! Усиливается!

— Скорость девяносто пять! Сто! — говорит второй пилот. — Закрылки двадцать! Точка принятия окончательного решения!