Батя плавно сбрасывает газ, почти до холостого хода. Закрылки полностью выпущены.

Они работают, как воздушный «парус», отлично нас замедляя.

— Не торопись с тормозами! — бросает Батя Евгению — второму пилоту. — Пусть лыжи прикатаются! Работай нежно! Нежно! Как с девушкой!

Секунды тянутся, как вечность. Самолёт скользит, слегка виляет из стороны в сторону. И Батя чуть подруливает рулём направления, выравнивает курс.

Ил-14 вздрагивает. Каждая его часть стонет, как живое существо. И, мне кажется, что корпус, вот-вот развалится от перенапряжения и хрупкости металла на морозе.

Самолёт трясёт на неровностях, а вокруг нас, из-за вращающихся винтов, вздымаются клубы белого крошева, из которых Ил-14 вырывается, будто объятый белым племенем.

— Убрать закрылки! — приказывает Батя. — Плавно, без рывков! Держим! Держим его! Евгений, не спи! Подруливай! Не дай ему зарываться передним лыжонком!

В голосе командира чувствуется сталь, а ещё — хорошо скрываемое волнение. Только он один сейчас знает, чего нам стоила эта посадка.

— Второй! — рявкает Батя, адресуя этот окрик Евгению, когда он злится. — Не зевай там! Закрылки!

— Готово! — отвечает Евгений, выполнив приказ командира.

С прежним лязгом и натужным гулом гидравлики, выдвижные панели начинают возвращаться в исходное положение.

А Ил-14 рвётся вперёд, прорываясь сквозь снег, как торпеда.

— Тормоза! — рявкает Батя. — Работаем короткими! Раз-два! Раз-два!

Евгений жмёт на тормозные гашетки.

Вот так:

Импульс — пауза.

Ещё один импульс — пауза.

Лыжи цепляются за уплотнённый под ними снег выдвижным «плугом». Шипят, высекая белое крошево.

— Гребёнки вышли! — коротко докладывает Евгений. — Идёт торможение!

Скорость самолёта падает, но не так быстро, как нам хотелось бы.

Двигатели ревут. Ил-14 дёргается, но продолжает скользить вперёд.

Мы мчимся к краю полосы, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

«Хватит ли нам длины?» — думаю я.

Теперь, главное — не дать лыжам примёрзнуть к насту.

Глухие удары сменяет частая дрожь, которая пробивает самолёт до самых заклёпок, а меня до печёнки.

Мы сидим в грузовом отсеке, ни живые не мёртвые. Всё время ожидая, что шасси не выдержат, обломятся, и мы уткнёмся носом в снег или завалимся на одно из крыльев.

— Полоса неровная! — кричит Евгений. — Ямы, бугры!

Ил-14 качается. Его заносит в сторону.

Раздаётся резкий скрип.

Батя выравнивает штурвал и борется с управлением, как с атакующим его хищником.

— Тормозные щитки открыты! — докладывает второй пилот. — Скорость падает! Замедляемся!

— Медленно! — рычит командир. — Теперь мы идём слишком медленно! Лёд намертво схватит лыжи, если мы остановимся!

— Батя, — встревоженно кричит Илья, — до конца полосы примерно триста метров! Если не успеем, то…

— Знаю! — отрезает командир. — Евгений! Стоп тормоза! РУД вперёд! Даём форсаж!

Двигатели ревут. Самолёт дёргается. Скользит вперёд. Мы все хватаемся, за что попало, чтобы не упасть.

— Держимся! — командует Батя сквозь зубы.

Самолёт проносится до конца полосы, слегка заносит хвост.

Батя мгновенно парирует занос. Руль направления, крен чуть влево…

Мы выравниваемся. Идём на малом газу.

— Прошли! — выдыхает штурман.

Ил-14 медленно продвигается вперёд. Разворачивается. Не останавливается.

Батя переводит дух, вытирает пот со лба и кричит, стараясь заглушить рёв двигателей, которые захлёбываются на морозе и разряжённом воздухе:

— Док! Готовь ящики к выбросу! Как только полностью развернёмся, открывайте грузовой люк и скидывайте всё, что успеете! Потом, спускаете лестницу и по ней, уже сваливаете сами! Только живо у меня там! Время не ждёт! На счету каждая секунда! Тимофей, Илья, — вы у них на подхвате! По моей команде!

— Понял! — отвечаю я. — Ребята, к люку! Быстрее!

Я бросаюсь к ящикам и тюкам. Кимчи уже отстёгивает крепления. Дед подхватывает тяжёлые коробки с оборудованием, а Валёк ему помогает.

Тут же уже и Зорин. Тоже не отстаёт о других. Крякнув, он подтаскивает к сдвоенным створкам грузового выхода тяжеленый ящик с аккумуляторами. Молодец! Засунул свою гордыню и норов, куда подальше! Свой человек!

Теперь, мы — отряд!

— Так, — командую я, — сдвигаем всё к грузовому люку! Быстро, но аккуратно! Будем выбрасывать припасы и всё остальное прямо на ходу!

Кимчи, Дед и Валёк уже у грузового отсека. Штурман и бортмеханик тоже подбегают к нам.

Встают в цепь, чтобы быстро передавать нам ящики и тюки.

Я бросаюсь к грузовому люку. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать чётко. Некогда паниковать!

— Кимчи, держи ручку! — кричу я. — Дед, помогай! Нужно снять стопор!

Дед наваливается могучим плечом, и отводит предохранительный рычаг. Слышится металлический щелчок. Первый замок разблокирован.

— Ещё два слева! — командую я, ощупывая обледенелые защёлки.

Пальцы в меховых перчатках плохо меня слушаются.

Стаскиваю перчатку с правой руки, закусив её зубами. Хватаюсь за холодный металл. Кожа тут же прилипает к замку. Ощущение, что я дотронулся до раскалённого чайника. Но я дёргаю рычаг на себя.

Ещё щелчок!

Третий замок поддаётся с трудом, видимо его заклинило от мороза.

— Валёк, нож! — я протягиваю руку.

Радист мгновенно вручает мне «бабочку».

Я ловко её раскрываю и поддеваю лезвием защёлку, едва ли не обламывая ногти. Наконец, последний замок сухо щёлкает.

— Отводим створки! — хриплю я.

Мы с Дедом хватаемся за ручки. Зорин нам помогает. Силищи ему тоже не занимать!

Правая, более короткая створка люка идёт туго. Примерзла, скотина!

— Давай! Навались! Раз-два! — орём мы хором.

На третий рывок, створка, с противным скрежетом, откидывается в сторону и фиксируется упором у фюзеляжа. Левая, более длинная створка, уходит влево, к хвосту.

В отсек тут же врывается ослепляющий нас солнечный свет и ледяной ветер, который несёт за собой снежную крупу, которая тут же забивает нам глаза.

Но хуже ветра — мороз!

Иллюминаторы тут же покрываются наледью, а мне в глотку будто забивают ершёный кляп, состоящий из тысячи иголок.

Ни охнуть, ни вздохнуть!

Сердце, будто тоже останавливается. Но я, пересилив себя, кричу, что есть сил, стараясь переорать грохот работающих движков:

— Люк открыт! Погнали! Быстрее! Выбрасываем всё, что успеем! Потом, прыгаем сами!

Кимчи уже толкает к краю, за которым только лёд и снег, первый ящик.

— Раз… два… три! — отсчитываю я. — Взяли! Пошел!

Ящик с медикаментами вылетает наружу.

Перекатывается по снегу.

Наконец, он останавливается.

— Ещё! — кричу я, глядя на полосу под нами. — Быстрее! Быстрее!

За ящиком летят тюки с тёплыми вещами, канистры с горючим, коробки с инструментами.

— Док! В сторону! — орёт мне Зорин, и выкидывает за борт ещё один ящик. За ним другой и третий.

Штурман с бортмехаником и, прибежавший к ним радист, тоже не отстают.

Ребята помогают нам выкидывать всё, что можно, заодно освобождая грузовой отсек Ил-14, чтобы уменьшить вес самолета при взлёте.

В этот момент самолёт резко подбрасывает на бугре, и мы едва удерживаемся на ногах.

Наконец, Дед подхватывает последний — самый тяжёлый контейнер с запчастями для дизель‑генератора, который мы, при загрузке, с трудом, вдвоём, затащили в самолёт.

— Этот — мой! — рычит он. — Не оставлять же его здесь!

Он сбрасывает ящик, как фугасный заряд, и он, ухнув, тоже летит в снег.

— Всё! — кричу я. — Теперь сами! Трап!

Радист и бортмеханик подтаскивают к краю Г-образную лестницу. Спускают её вниз, и закрепляют страховочные крючья в полу грузового отсека.

— Держим! — кричат они нам, сидя на корточках у выхода и, каждую секунду рискуя вывалиться наружу.

— Внимание! — орёт нам Батя. — Я попробую сбавить скорость до минимума! Как только замедлимся — прыгайте!

— По моей команде! — начинаю я. — По очереди! Дед, ты — первый! Затем Кимчи! Потом — ты! — я показываю пальцем на Валька, у которого, из прорезей в маске видны округлившиеся глаза. Затем ты… Алтай! — выдавливаю я из себя, видимо, позывной Зорина в Афгане, и, замечаю, как он, кивнув мне, пристёгивает свой дипломат к левому предплечью, ловко выуженными из кармана наручниками.

— Я — замыкающий! — добавляю я. — На счёт… — я поднимаю руку, внимательно следя за скоростью Ил-14 и бешеной круговерти снега и льда за бортом. Самолёт замедляется, и я даю отмашку. — Раз… два… три! Пошел!

Дед разворачивается. Спиной к выходу. Хватается за поручни лестницы и быстро спускается вниз.

В метре от поверхности, он оглядывается, а затем, мощно оттолкнувшись ногами от перекладины, и, сгруппировавшись, с матом плюхается в снег.

Перекатывается по нему, прижав руки и бокам и прижав голову к груди. Затем, тут же вскакивает и, что есть духа, бежит к лежащим на насте ящикам и тюкам. И начинает оттаскивать их в сторону, чтобы расчистить путь для взлета самолета.

Теперь, Кимчи.

Кореец, буквально скользит вниз по лестнице.

Прям, как пушинка, с ловкостью воздушного гимнаста.

Я не успеваю опомниться, как он уже быстро перекатывается по снегу. Быстро поднимается и тоже бежит к Деду.

— Пошёл! Время! — я подталкиваю растерявшегося Валька к выходу.

Парень, охнув, как-то нелепо перевернувшись, опускается на четвереньки и ползёт задом к проёму.

Держится за руку бортмеханика. Хватается за поручень и начинает, очень медленно, спускаться по лестнице.

— Шевелись! Быстрее! Быстрее! — подначивает его Зорин.

А я же, видя всё это, мысленно прошу только об одном, чтобы он не сломал себе шею при падении.

Несмотря на неуклюжесть, Валёк, благополучно приземляется, хоть он и бухнулся на спину.

Так парень лежит на снегу пару секунд, точно не веря, что он всё ещё жив. Затем поднимается, и ковыляет к Деду и Кимчи, фигурки которых уже скрылись за хвостовым оперением самолёта.

— До встречи на земле, Док! — кричит мне Зорин. И, буквально ныряет в проём, мгновенно развернувшись.

Я даже не успел понять, как он это сделал.

Секунда и он уже оказался внизу, ловко приземлившись на обе ноги, как это делают парашютисты при приземлении.

Зорин бежит в конец полосы. Надеюсь, что ему не придёт в голову глупая идея сорвать с головы маску и вдохнуть воздух через рот.

Если он это сделает — прощай лёгкие! Прихватит так, что потом останется только молиться. Причём, всем богам сразу.

Теперь — мой черёд!

Я снимаю очки. Заталкиваю их в футляр. Мир сразу же заволакивает мутью, будто я открыл глаза под водой.

Да, с моим зрением, только в десантников играть!

Проверяю, как закреплена фотокамера на груди и делаю шаг в сторону проёма, как…

Бух!

Самолёт подкидывает на ледяном бугре.

Стремянка подлетает вверх. Крючья вылетают из креплений в полу, и лестница исчезает в проёме, будто её здесь и не было.

Черт!

Ребята смотрят на меня, и я делаю шаг к открытому проёму, за которым мелькает снежная круговерть.

— Ты, куда?! — кричит мне радист. — Разобьёшься, нахрен!

Я ему не отвечаю.

Быстро подхожу к краю и замираю у распахнутого люка.

Ветер рвёт на мне Каэшку. Швыряет в лицо колючую снежную крупу.

Полоса несётся внизу с пугающей скоростью.

Перед глазами мельтешат бугры, ледяные наросты, сугробы со слежавшимся снегом.

Это, — всё равно, что прыгнуть на твёрдую поверхность на скорости в 60 км/ч.

Если мне не повезёт, то я, в лучшем случае, сломаю себе руку или ногу. А в худшем, позвоночник или шею. И то, и то, здесь, в самой холодной точке планеты, без возможности эвакуации, означает медленную и мучительную смерть.

Значит, я должен выжить.

— Раз… — говорю я сам себе.

Голос у меня хриплый, почти срывается.

— Два…

Я сжимаю кулаки, и глубоко вдыхаю ледяной воздух.

— Три!

— Глеб! — несётся мне вслед голос радиста, но я уже всё для себя решил.

Шаг в пустоту.

Отталкиваюсь от проёма изо всех сил, чтобы не попасть под руль высоты Ил-14.

На мгновение, как мне кажется, я, будто зависаю в воздухе. Вокруг меня только рев двигателей, свист ветра и бескрайняя белая бездна.

Бух!

Удар!

Ноги сгибаются в коленях, но сила инерции бросает меня вперёд.

Кувырок в снегу. Жёсткий, болезненный, с хрустом наста под растопыренными пальцами.

А… чёрт!

Поясницу простреливает острой болью.

Переворачиваюсь.

Лежу.

Дышу.

Стараюсь понять, я цел, или переломал себе все кости?

Судя по ощущениям, цел, но это — не точно.

Заставляю себя подняться.

Делаю это с трудом.

Осторожно. Каждую секунду ожидая будто удара спицы в позвоночник из-за сдавленных нервов.

Вроде… ничего.

Отряхиваюсь. Дышу через нос.

Вдох — выдох.

Вдох — выдох.

Воздух ледяной, обжигающий, как чистый спирт.

Я его буквально пью, жадными глотками, и он, от стерильности, почему-то отдаёт ванилью.

Запускаю руку в карман. Вытаскиваю из него футляр с очками. Надеваю их и осматриваюсь.

Ил-14 движется к концу полосы, давая нам время убрать все тюки и ящики с ВПП и, заодно, утрамбовывая лыжами наст.

Мои товарищи уже бегут ко мне.

Кимчи машет рукой.

Дед, что‑то кричит, но его слова уносит ветер.

Я поднимаю кулак в воздух — знак, что я цел, и со мной всё в порядке.

В груди бешено колотится сердце. Кровь стучит в висках, а руки дрожат от всплеска адреналина.

Я здесь. На «Восточной». Живой!

Ребята меня обступают.

Дед легонько хлопает по плечу, а то, мало ли, вдруг у меня есть скрытые травмы, и говорит:

— Ну… ты блин… даёшь!

Валера молчит. Кимчи тоже, и только Зорин, тяжело дыша с непривычки, глухо произносит:

— Никто, кроме нас! Ведь так, Док?

Я пристально смотрю ему в глаза. Замечаю, как Зорин мне хитро подмигивает, и я ему киваю.

Самолёт, тем временем, докатывается до конца полосы, разворачивается и начинает медленно рулить обратно к нам.

Мы все переглядываемся.

В глазах полярников читается только одно:

«Теперь, мы здесь. И обратного пути у нас нет!»

— Расчищаем полосу! Живо! — командуя, быстро придя в себя. — Время не ждёт! Иначе они не улетят!

Мы бежим, к ящикам и тюкам, разбросанным вдоль ВПП, проваливаюсь по колено в снег, и, стараясь попасть в колею от лыж самолёта.

Нас, в спину, подгоняет гул двигателей Ил-14, который готовится пойти на взлёт.

Если он этого не сделает через несколько минут, то у него не хватит горючего долететь до «Южной».

И, теперь, только от нашей слаженной работы на диком морозе зависят жизни экипажа самолёта Бати.

Ветер свистит в ушах. Завывает, как раненый зверь. Будто сама Антарктика пытается нас остановить.

Снег бьёт в лицо с такой силой, словно тысячи ледяных иголок одновременно впиваются в кожу, проникая даже сквозь маску.

Каждый вдох — испытание.

Морозный воздух обжигает лёгкие, будто я глотаю осколки стекла, чувствуя, как они царапают моё горло.

— Валёк, бери канистры! — хриплю я, хватая ближайший ящик с медикаментами.

Мой голос срывается, звучит глухо, будто мне в глотку набили толстый слой ваты.

— Кимчи, ты с ним! Дед, мы тащим тяжёлые коробки! Их надо убрать первыми! Алтай, помоги нам с аккумуляторами и запчастями для дизеля!

Валёк кивает, но видно, что он на грани.

Пальцы в перчатках едва сгибаются. Дыхание прерывистое. Сквозь маску вырываются куцые облачка пара, и они тут же превращающиеся в иней.

Он хватается за ручку канистры. Дёргает её на себя.

Не выходит!

Она намертво примерзла к насту!

— Чёрт! — бормочет парень. — Не идёт!

— Пинками её! — ору я. — Пинками! Дед! Подсоби ему!

Дед, не говоря ни слова, подбегает. Точнее, ковыляет до Валька, по колено увязая в снегу.

Сжимает кулаки. Делает глубокий вдох (слышно, как морозный воздух с хрипом входит в его лёгкие) и, со всей дури, вдаривает ногой в унте по канистре.

Бам!

Ещё раз!

Ещё!

Наконец, канистра поддаётся, и заваливается набок.

— Учись! Студент! — говорит Дед парню. Бросает короткий взгляд на самолёт, который, медленно, но верно скользит в нашу сторону, и возвращается ко мне.

Я беру ящик с медикаментами. Он весит, как чугунный мост.

Руки дрожат, мышцы ноют от напряжения, а сухожилия гудят, как перетянутые струны.

Делаю шаг и проваливаюсь в снег.

Вытаскиваю ногу, и иду дальше.

Дальше!

Ещё дальше, чтобы освободить полосу для взлёта Ил-14.

Дед и Зорин, тем временем, занимаются аккумуляторами.

Они запечатаны в огромный ящик, килограммов на семьдесят.

Полярники, с трудом, вдвоём, волокут его в сторону, увязая в сугробах.

Каждый шаг даётся им через силу. Снег сопротивляется, как живое существо. Тянет назад, будто хочет оставить их здесь навсегда.

— Быстрее! — кричит Дед. — Самолёт уже на подходе! Мы должны успеть! А иначе…