— Что это, нахрен было?! — спрашивает Евген у Бати.

— Не знаю! — рявкает он. — Нам сейчас о живых нужно думать! Может быть, там ещё кто-то остался! Глеб! — обращается он ко мне. — А ты, что обо всём этом думаешь?

— Я ­— не психиатр, — отвечаю я. — Может быть один из полярников сошел с ума. Такое, пусть и редко, но бывает при длительной изоляции и воздействии сверхнизких температур. Вот он и учудил такое! — я, намеренно, увожу разговор в другое русло, а в голове у меня так и вертится:

«Изоляция! Как в средние века, во время эпидемий чумы, в городах и поселениях, заражённых сжигали вместе со всеми домочадцами, заперев их в домах. Так и здесь. Этот полярник решил разом убить двух зайцев. Сжег себя, вероятного больного, и, заодно, послал нам сигнал — типа, не суйтесь сюда! Но всё это — лишь — моё предположение, которое, впрочем, объясняет, почему, так внезапно, замолчала «Восточная». Карантин!»

— Кто знает, что там произошло? Пока не приземлимся — не поймём! — заканчиваю я.

Мне, совсем не хочется проверять мою догадку на собственной шкуре, но, заднюю я тоже не дам. Я же — врач! Это — всё равно, что отказаться входить в чумной барак, только потому, что тебе страшно за свою жизнь. Долг — превыше всего!

Пока мы это обсуждали, Ил-14 пошел на ещё один круг над станцией.

— Смотрите! — это доносится голос штурмана, который всё это время продолжал наблюдать за «Восточной» через «аквариум». — Буровая на станции! Она полностью сгорела!

Мы все в кабине, поворачиваем головы, а бортмеханик даже привстаёт со своего места, чтобы получше всё рассмотреть.

Мы видим сквозь остекление, что «Восточная» выглядит так, будто она пережила набег орды.

В свете восходящего солнца отлично видно, что техника, жилые блоки, научный отсек и станция метеорологов явно заброшены. Выморожены. Двери открыты настежь. Окна заколочены, точно полярники решили забаррикадироваться.

Вокруг, как попало, валяются бочки из-под горючего, а чуть дальше от научного блока, левее от цистерн с дизелем, чернеет непонятная масса.

Что-то здесь нечисто! И Зорин знает, что именно! Только нам ничего не говорит!

Но, раз его к нам прислали в такой спешке, значит на Большой земле хотят узнать, что точно здесь произошло. И там — на Большой земле, владеют лишь общей информацией. И им нужно больше информации, прежде, чем принять окончательное решение, что делать дальше. Иначе бы, вместо одного Зорина, сюда бы прислали целый отряд.

Всё это время Батя молчит, сжимая штурвал и наблюдая за приборами. А я ощущаю, как Зорин прожигает своим взглядом мой затылок.

— Нам нужно садиться, — неожиданно произносит Зорин.

В его голосе звенит сталь, хотя он и произнёс это негромко, заставив к себе прислушаться всех.

— Немедленно! — а это прозвучало уже намного громче.

Он, как невидимка, нависает над всеми нами, точно кукловод, который дёргает за ниточки.

Евген поворачивает голову и кидает быстрый взгляд на Зорина. Он силится открыть рот, чтобы, что-то ответить, но его опережает Батя:

— Пока, продолжаем облёт! — произносит он. — Снижаемся до пятидесяти метров. Нужно проверить, в каком состоянии находится взлётно-посадочная полоса! Мне совсем не хочется разбить самолёт при посадке!

— Это — приказ! — чеканит слова Зорин.

— Чей?! — кидает, точно харкает Батя.

— Мой! — взрывается Зорин. — Вы же получили инструкции перед вылетом, не так ли?

Зорин делает акцент на слове: «инструкции».

— Получил, — цедит Батя, — только на воздушном судне командую я! И я несу ответственность за экипаж, полярников и… — Батя старается скрыть в голосе нотки сарказма, — пассажиров!

Зорин пропускает это мимо ушей и только настаивает:

— Нам нужно высадиться на станции! Как вы это сделаете, меня не волнует! Выполняйте!

Ситуация накаляется. Воздух в салоне, будто наэлектризован. Ещё немного, и Батя взорвётся. Я-то хорошо знаю его суровый характер. Поэтому, я решаю вмешаться:

— За бортом, за минус шестьдесят градусов, — говорю я, повернувшись к Зорину. — При таком морозе лыжное шасси почти не скользит. Это — всё равно, что попытаться приземлиться на песок. Даже если и сядем, при любой, даже самой кратковременной остановке, лыжи намертво примёрзнут к насту. Самолёт потом просто не взлетит!

— И ты предлагаешь, — Зорин подчёркнуто усмехается, — покружить здесь, пока мы не выработаем горючку, а потом, убраться отсюда восвояси?!

— Я предлагаю, — я, в свою очередь, прожигаю Зорина взглядом, — приземлиться. Только не останавливаться, а десантироваться с борта на ходу, как мы делали «за речкой»! Знакомый расклад, да? — подначиваю я его.

Зорин, как мне показалось, на мгновение, вскинул от удивления бровь. Значит, я попал точно в цель! Он был в Афгане!

— Знакомо, — едва ли не по слогам отвечает он мне. — Командир! — обращается он уже к Бате. — А я смотрю, Док-то в теме! — он тоже решил звать меня Доком, а не по имени. В друзья, что ли, набивается? — Дело выгорит?

— Не проверишь, — жёстко отвечает Батя, — не узнаешь! Шансы есть!

— Тогда, действуем! — торопит нас Зорин.

Я понимаю, что у него приказ с самого верха. И ему, любой ценой нужно проникнуть на станцию. А все мы, типа — такого расходного материала. Группа сопровождения для этого гражданина.

И отвертеться от этого не получится. Значит, у нас, только один выход — выполнить эту боевую задачу, и выжить!

— Да вы, с ума посходили! — в разговор решает вмешаться Валёк. И делает он это — из-за страха. — Мы же там нахрен разобьёмся!

Зорин поворачивается, и смеривает парня с ног до головы тяжелым взглядом. Сжимает кулак правой руки.

Ситуация снова обостряется.

— А тебя, пацан, и не спрашивают!

Зорин делает шаг вперёд. И парень, явно прочитав угрозу в его глазах, быстро отступает. Пятясь назад, как раз, чтобы его перехватил Дед.

Ян кладёт здоровенную ручищу на плечо Валеры, и, стараясь перевести всё в шутку, говорит ему:

— Не боись! Мы ещё на твоей свадьбе спляшем!

— Главное, — Валёк пытается сбросить с себя пятерню Деда, — чтобы не на похоронах!

Наконец, ему это удаётся, и парень плюхается на сиденье, уставившись в одну точку.

— Нам нужно подготовить груз к сбросу! — говорю я Бате.

— Давай! — отвечает он мне, а сам концентрируется на управлении самолётом, который продолжает нарезать круги над станцией.

За иллюминаторами уже разгорелось утро, и белый свет заливает грузовой отсек Ил-14, как молоком.

Я снимаю, немного запотевшие очки. Протираю их, растирая стёкла пальцами в перчатках. Снова надеваю.

— Так! — мой голос разносится от кабины до хвоста. — Как только мы приземлимся, у нас будет всего несколько минут, чтобы, сначала, скинуть припасы и оборудование, а затем, самим выпрыгнуть из самолёта. Окажемся снаружи, живо убираем груз со взлетной полосы, чтобы борт мог разогнаться и взлететь! Дальше двигаемся к станции! Всем всё понятно?

Я обвожу взглядом притихших полярников. Валера сидит молча, уставившись в пол, как отмороженный. Дед. Ну… Яну, как обычно, на всё пофиг. А Кимчи, против обыкновения, серьёзен, как никогда. Он-то хорошо понимает, что нам предстоит сделать. Такое, чего ещё никто и никогда не проворачивал на «Восточной»!

— А мы с тобой сработаемся! — неожиданно говорит мне Зорин и протягивает мне руку. — Зови меня Алтаем, Док! Как там, «за речкой». — и Зорин мне подмигивает. — А остальные, — он смотрит на Кимчи, Деда и Валеру, — Львом Николаевичем!

Я пожимаю его руку в ответ, чувствуя, как мою ладонь, с силой обхватывают, точно выкованные из железа пальцы. Но и я, не лыком шит!

— Сработаемся! — отвечаю я, понимая, что всё это — напускное.

Просто Зорину нужен кто-то, кто поможет ему выполнить его работу, а, для этого, все средства хороши.

Психолог!

А мне же нужно, вопреки всему, попасть на станцию, чтобы разобраться в этой головоломке и…

Даже не хочу об этом думать.

Слишком много неизвестных в этом уравнении.

Если же мои, самые худшие опасения подтвердятся, то, тогда…

Я гоню эту мысль прочь.

Не сейчас.

Потом!

Сначала нужно найти подтверждение моей догадке. Пока ещё очень смутной, как ускользающая тень.

— Так! — Батя прерывает наш поединок с Зориным, пока мы оба не сломали друг другу руки. — Начинаем! Садитесь там уже! Набираю высоту! Потом делаем заход на посадку!

Я сажусь на прежнее место. Зорин напротив меня. Вместе со своим чемоданчиком.

Отворачиваюсь, и смотрю в иллюминатор.

Мы кружим над станцией, и картина внизу не внушает оптимизма.

Взлётно-посадочная полоса заметена снегом. Местами видны снежные бугры и острые ледяные заструги.

Наверняка они образовались после пурги. Нам придётся пройти по самому острию бритвы, чтобы приземлиться и не воткнуться носом в снег.

Обычно, перед посадкой, зимовщики, заранее расчищают полосу трактором. Приглаживают её гладилками. Утрамбовывают. Заледеняют до состояния камня.

Убирают «иголки» — нетронутый перестывший снег, который похож на тысячи шипов, разом вонзающихся в лыжи самолета, что тормозит борт при наборе скорости.

«Да, ужж, — думаю я, — сесть на эту полосу — это одно, а вот потом, взлететь с неё — это — совсем другое!»

Но, выбирать нам, не приходится.

Я снова прислушиваюсь к разговорам в кабине.

— Батя! — напряжённо говорит штурман. — Полоса визуально просматривается, но её состояние, хуже некуда! Она же, совсем не расчищена! Занесена снегом! По моим расчётам, её длина, меньше километра. Для нас, даже при частичной загрузке и на лыжах — это — минимум, чтобы оторваться! Если напоремся на заструг передним лыжонком, то уроним борт!

— Вижу! — хрипло отвечает командир. — Надо это сделать! Надо! Это — мой приказ! Евгений, — Батя обращается ко второму пилоту, — готовься к посадке! Борт я пилотирую сам! Ты только на подстраховке! Понял?

— Да, — глухо раздаётся в ответ.

— Павел! — это Батя говорит уже радисту. — Сообщи на «Южную». Приняли решение садиться. Риск высокий, но нужно это сделать! Ещё им скажи… — командир задумывается, — что наблюдаем на поверхности, рядом со станцией, тела двух полярников. Код: «Красный» два! Без подробностей того, что мы видели! Это я сам передам уже шифровкой! Возможно, на «Восточной» есть ещё выжившие! На этом, всё!

Павел быстро нажимает тангенту:

— «Южная»! Я — борт 41707! Приняли решение садиться на ВПП станции «Восточная»! Состояние полосы, неудовлетворительное! Видимость низкая! За бортом, минус шестьдесят градусов! Температура всё время падает! Обледенение продолжается! Внимание! Код «красный» два! Повторяю! Код «красный» два! Без признаков движения! Может быть там, кто-то есть ещё! Далее, будем действовать по обстановке. Приём!

Секунды тишины, и в наушниках раздаётся ответ:

— Борт 41707! Вас понял! Код «красный» два! Передам по цепочке далее! Действуйте осторожно! Конец связи!

Батя кивает:

— Штурман, курс на полосу! Евгений, держи скорость на снижении 180! Потом плавно сбрасывай до 140! И я беру управление на себя! Павел, следи за радиомаяком! Если поймаешь сигнал, сразу докладывай. Кимчи, Дед, Валёк! Готовимся к жёсткой посадке! Закрепитесь, как сможете! Глеб! Ты у них за главного! Как только сядем, груз быстро на полосу! Потом выставляете трап! И сами долой с борта! Тимофей! Илья! Помогаете им! Я буду ходить по полосе зигзагами! Если остановлюсь, то лыжи примёрзнут к насту! Внимательнее там, чтобы не попасть под шасси! Все всё поняли?

В ответ ­— тишина.

— Молчание, — наигранно смеётся Батя, — знак согласия! Начали!

«А вот Зорина он не упомянул, — думаю я, — специально так сделал. Типа он — сам по себе. Не в команде?»

Самолёт кренится. Идёт на снижение.

В отсеке слышно, как Батя и Илья переговариваются друг с другом:

— Высота 300… 250… 200… — отсчитывает штурман. — Полоса прямо по курсу! Ветер боковой! Пятнадцать метров в секунду. Порывами до двадцати! Сильный снос борта! Обледенение крыльев продолжается!

— Понял, — хрипит Батя. — Держим курс! Евгений, работай двигателями! Так, так… Плавно, плавно… Теперь я! Держу его! Держу! Выпустить шасси!

Это уже работа бортмеханика, которому приходится для этого выполнить ряд последовательных и физических действий. Прям, целый магический обряд!

Я, почти вижу, как Тимофей это делает.

Он, стиснув зубы, нагибается и быстро снимает «морской болт» с цепочки, который служит «защитой от дурака» для блокировки механизма.

Откидывает расконтренную этим болтом фиксирующую «серьгу». Далее, следует поворот муфты. Чётко, без задержки, до совмещения прорезей.

Затем, бортмеханик нажимает на защёлку рукоятки. Освобождает рычаг уборки-выпуска шасси, и тянет его на себя.

Раздаётся глухое клацанье механизмов.

Скрип гидравлики.

Стойки медленно выходят из ниш, до характерного щелчка.

В кабине мигают зелёные индикаторы:

«Шасси выпущено, зафиксировано».

— Готово! — коротко докладывает бортмеханик, и вытирает испарину, выступившую у него на лбу, несмотря на холод в кабине.

Самолёт, при этом, как бы спотыкается. Сказывается возросшее сопротивление воздушному потоку лыжного шасси, но винты тащат Ил-14 вперёд, как пушинку.

— Закрылки пятнадцать! — отдаёт новый приказ Батя.

Евгений активирует выпускной механизм.

Закрылки выходят на расчётный угол с глухим металлическим лязгом, с трудом преодолевая сопротивление обледеневших механизмов.

По корпусу самолёта пробегает лёгкая дрожь. Крыло изменяет профиль, увеличив подъёмную силу, но, одновременно, возрастает и лобовое сопротивление.

Батя поддаёт газу, и двигатели Ил-14 натужно взвыли, чтобы самолёт поддерживал постоянную скорость снижения.

— Двадцать пять! — торопит Батя.

Я вижу в иллюминатор, как массивные панели закрылков, расположенные на задней кромке крыла, отделились от основной плоскости, пошли вниз, и образовали в крыле узкие щели.

— Тридцать пять!

Воздух с шипением прорывается сквозь эти щели, создавая дополнительный тормозной эффект.

— Сорок пять! На максимуме!

Самолёт ощутимо просаживается, но тут же выравнивается.

Батя чуть тянет на себя штурвал и ещё увеличивает тягу, передвинув РУД — рычаги управления двигателями вперёд, компенсируя возникающий пикирующий момент.

— Закрылки выпущены, — коротко докладывает штурман. — Угол в норме! Контроль по индикатору — зелёная зона!

— Понял! — отозвался Батя. — Держим режим! Держим! Евгений, следи за тягой! Не дай скорости упасть ниже ста сорока!

Я же продолжаю смотреть через иллюминатор, на то, что происходит снаружи.

Закрылки продолжают работать.

Их опущенные контуры чётко выделяются на фоне снежной круговерти, а сквозь щели, то и дело, вырываются вихри снежной пыли и ледяного крошева.

— Снижаемся! — почти скороговоркой проговаривает Батя. — Снижаемся! Внимание! Держитесь там!!!

Со своего места мне кажется, будто сами крылья напряглись, вцепившись в разреженный антарктический воздух, чтобы удержать многотонную машину над коварной полосой.

— Скорость 160… 150… — продолжает штурман. — Касание через…

Самолёт дрожит, вибрирует.

Мы все замираем.

Я чувствую, как моё сердце колотится, где-то уже в горле.

— Садимся! — выкрикивает Батя.

Самолёт дрожит и лыжи касаются рыхлого снега.

— Есть! — выкрикивает штурман.

Бух!

Удар!

Ещё один!

И ещё!

Бух!

Самолёт проваливается в наст, как в пуховую перину. Уплотняет его своей массой. Подпрыгивает, как мячик.

Бух!

Снова уходит вниз.

Бух!

Удар!

Бух!

Снова удар!

Млять!

Эта бешеная болтанка вынимает из тебя саму душу, и грозит вытряхнуть все потрохи!

Мы скачем в облаке снежной пыли, точно плывя по волнам в бурном море, тяжело переваливая через гребни, каждый из которых может стать для нас последним.

А ты сидишь и знаешь, что ты ничего не можешь с этим поделать! И тебе только остаётся надеяться на свою удачу и мастерство Бати и его экипажа, от которого сейчас зависят наши жизни!