— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! — надрывается Павел.

Голос у него хриплый, будто вести рашпилем по металлу.

— Ааа!.. Чёрт!..

Радист снова поправляет ларингофон на шее. Тот, после очередной сильной тряски, видимо, опять, сполз чуть вбок.

Павел вздыхает. Отстегивает ларингофон и, вместо него, берёт ручной микрофон, закреплённый на кронштейне рядом с пультом радиста с кнопками переключения режимов управления.

— Внимание! Внимание! — говорит он микрофон, нажав на тангенту. Проверка связи! Раз! Два! Три!

— Слышу тебя отлично! — кидает ему Батя. — Что с ларингофоном?

— Ремешок ослабел. Датчик болтается! — поясняет ему Павел, не отпуская тангенту. — Он половину слов глотает, а половину в эфир не отдаёт. Пока буду работать на микрофоне!

— Лады! — кивает ему Батя. — Продолжай!

— Мы находимся на высоте две тысячи триста метров! Идём на снижение! Приём! — повторяет радист.

Я, будто сам нахожусь в кабине рядом с пилотами. Сижу между ними на переносном «табурете», вместо бортмеханика, и пропускаю через себя весь этот разговор.

Чтобы ещё лучше слышать и видеть, что происходит в кабине пилотов, штурманской и радиорубке, я нагибаюсь вперёд и опираюсь руками на колени.

Самолёт заметно подрагивает.

Его пробивает, такая мелкая и противная вибрация, как от работы бормашины дантиста. И у меня, от этого, сразу начинают ныть зубы.

Я вижу, как Павел колдует над радиостанцией.

Он пробегает пальцами в перчатках по регуляторам массивного корпуса Р 805 «РСБ 5» — коротковолнового радиопередатчика.

Рядом мерцают тусклые зелёные огоньки индикаторов блоков остального оборудования, напичканного в коморку радиста так плотно, что, как говорится: «там карандаш некуда просунуть». А на самой приборной панели, практически, застыв на месте, едва подрагивает стрелка вольтметра.

И это — хорошо.

Питание держит норму, несмотря на перепады напряжения в бортовой сети из-за перегрузки генераторов.

Замечаю, что радист, ещё раз проверил положение тумблеров радиопередатчика. Так, на всякий случай. Убедился, что он выбрал КВ-диапазон, и бросил взгляд на указатель выпускной антенны.

Этот — почти 150-метровый тросик со свинцовой «грушей» на конце, вытянут из-под фюзеляжа самолёта, и болтается вслед за нами, как маркитанская лодка. Если на нём тоже нарастёт лёд, то связь может накрыться медным тазом. А это — хреново.

Лёд уже блестит на остеклении кабины, а наросты вдоль кромки крыла, если посмотреть в иллюминатор, видны даже с моего места.

— Батя, глухо! — кидает Павел командиру. — С «Восточной» ни ответа, ни сигнала! Как будто там, вообще никого не осталось!

— Понял! Продолжай их вызывать! И сообщи на «Южную», что радиомаяк на станции не работает! Видимость на нуле! Идём на «Восточную» по координатам и ищем её визуально!

— Принял! — отвечает радист, и я слышу, как он, снова нажав на тангенту микрофона, и переключив станцию в режим передачи, настойчиво вызывает базовую станцию:

— «Южная»! Я — борт 41707! Приём!

Голос Павла звучит ровно, но в его интонации я уловил нарастающее напряжение, которое он попытался скрыть.

— «Южная»! Я — борт 41707! Приём!

Секунды тянутся, как вечность.

Павел переключает режим на приём, и прислушивается к шипению, доносящемуся из его наушников.

Наконец, сквозь шум помех и треск радиоэфира пробивается спокойный и, чуть отстранённый голос, который мне удаётся услышать из динамиков:

— Борт 41707! Это — «Южная»! Докладывайте! Приём!

Павел глубоко вдыхает, и начинает быстро говорить в микрофон:

— «Южная!» Докладываю! На высоте две тысячи пятьсот метров у нас началось интенсивное обледенение. Противообледенительная система не справляется! Температура за бортом минус шестьдесят два градуса ниже нуля, и продолжает падать!

В кабине повисает мёртвая тишина, которую нарушает только надсадный гул движков. Наконец, базовая станция отвечает:

— Борт 41707! Понял вас! Подтвердите своё дальнейшее решение! Приём!

— Передай! — приказывает Батя радисту: — Меняем эшелон! Снижаемся до тысячи пятисот! Сильное обледенение! Скорость падает! Самолёт плохо слушается руля! Продолжаем поиск «Восточной»! Пытаемся установить с ней связь!

Павел кивает. Проверяет уровень модуляции на радиопередатчике. Удостоверившись, что стрелка находится в зелёной зоне, он отвечает базовой станции:

— Бортом сложно управлять! Пытаемся выйти из зоны обледенения. Приняли решение снизиться до тысячи пятисот метров! Продолжаем попытки установить связь с «Восточной»! Ответа, по-прежнему, нет!

— Борт 41707! Вас понял! Продолжайте доклад! Приём! — отвечает «Южная».

В этот момент, самолёт резко встряхивает. Так, что я едва не слетаю со своего места, а по корпусу пробегает сильная вибрация, с каким-то животным стоном.

Радист же продолжает:

— Снижаемся! Наблюдаем нарастание льда на крыльях и фюзеляже. Сильная тряска! Возрастает! Возможна потеря управляемости. Скорость — двести восемьдесят! Курс — двести шестьдесят!

— Борт 41707! Приняли! — подхватывает «Южная». — Снижение до тысячи пятисот! Обледенение критическое. Связи с «Восточной» нет. Подтвердите запас топлива и ваши планы? Приём!

Павел выглядывает из своей коморки и смотрит на Батю. Тот, не отрывая взгляда от приборов, и, вцепившись, в пытающий вырваться у него из рук штурвал, коротко ему бросает:

— Топлива до точки возврата хватит, примерно, ещё на двадцать пять — тридцать минут поиска. Если мы за это время не найдём станцию, то ляжем на обратный курс! Штурман, координаты!

Илья, за отсеком которого я и сижу, быстро сообщает Павлу координаты. И я понимаю, что Батя приказал это сделать на всякий случай. Если мы разобьёмся, то, на «Южной», хотя бы примерно будут знать, где нас искать.

— Что, Док, — тихо спрашивает у меня Кимчи, — плохи наши дела, да? Может быть ещё чайком подзаправимся, чтобы повеселей стало?

Глаза у корейца улыбаются, хотя, всем нам, совсем не до веселья. Повар пытается шутить, но костяшки сжатых в кулак пальцев у него побелели.

— На «Восточной» чаи гонять будем! — резко отвечаю я. — Не боись! И, не из такого дерьма выруливали! Проврёмся! — а сам, в это время, пересекаюсь взглядами с Зориным.

Он сидит, как статуя, чуть прикрыв глаза, будто всё это его не касается, но сам, очень внимательно слушает разговор, не переставая барабанить пальцами по крышке дипломата.

Раз… два… три…

Пауза.

Снова.

Раз… два… три…

Пауза.

Ритм ровный. Механический. Будто он, кому-то, отбивает некое сообщение.

Явно волнуется! И в его броне есть брешь!

Раз… два… три…

Пауза.

Раз… два… три…

Пауза.

Сука! Это меня уже порядком подбешивает!

Я смотрю вглубь грузового отсека.

Дед сидит, как ни в чём не бывало. Даже мне улыбается, хотя это и смотрится немного наигранно, а вот Валёк… Парень выглядит неважно!

Весь бледный, как сама смерть. Глаза стеклянные. Он вжался в кресло, и смотрит, куда-то, сквозь меня, жадно ловя каждое слово радиста.

А Павел всё не унимается:

— «Южная!» До точки возврата двадцать пять — тридцать минут лёта. Снизились до тысячи пятисот метров. Идём по приборам. Продолжаем визуальный поиск «Восточной». Наши координаты: 78 градусов 48 минут южной широты и 106 градусов 75 минут восточной долготы. Это, примерно, в десяти километрах к северо‑западу от станции.

— Борт 41707, — отвечает «Южная», — ваши координаты зафиксированы. Удачи! Конец связи! Следующий сеанс по вашему усмотрению!

Павел выдыхает. Утирает лоб рукавом куртки и на ткани остаётся тёмный след от пота. Он трёт шею, будто она затекла, и продолжает:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Вы меня слышите? Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Тишина. Только помехи и гул двигателей Ил-14, работающих на пределе.

В этот момент, Батя, не поднимая головы, приказывает Павлу:

— Проверь резервную линию! Может быть на УКВ проскочит сигнал?

Радист кивает.

Быстро переключает тумблер на Р 860 «Перо» — командной УКВ-радиостанции.

Крутит ручки настройки и проверяет выбранный диапазон, быстро водя глазами по шкале.

Через пару секунд Павел снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Работаю на УКВ! Приём!

И снова ничего!

— Батя, и тут тишина! — докладывает радист. — Возвращаюсь на КВ!

— Лады!

— «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!

Снова и снова повторяет радист, пока уже окончательно не срывает голос.

Он кашляет в кулак, и откладывает микрофон.

Снимает с рук видавшие виды кожаные перчатки. Сжимает и разжимает пальцы, и я замечаю, как сильно они у него дрожат.

Радист бросает взгляд на приборную панель, и я делаю это вместе с ним.

Все индикаторы горят ровным светом, но я-то знаю, что, при такой температуре за бортом, любой из блоков радиопередатчика может отказать на раз, два.

Видимо, общее волнение передалось и Павлу. Поэтому, на всякий случай, он протягивает руку к аварийной радиостанции с автономным питанием, и проверяет, что тумблер стоит в положении «Готов».

Если мы потерпим авиакатастрофу, то она станет нашим автоматическим маяком, непрерывно передающим сигнал бедствия.

Павел, вопросительно смотрит на Батю.

Тот, явно почувствовал его взгляд, но не поворачивает головы.

Он крепко держит штурвал в виде Г-образной колонки и пристально всматривается сквозь лобовое остекление в чёрную пелену полярной ночи.

Командир понимает, что, от его решения, зависит наша жизнь, а ещё, возможно, жизни ещё двадцати человек на станции.

Представляю, что сейчас происходит у него в голове.

Наконец, Батя негромко нам говорит:

— Ну, что, парни, — его голос звучит твёрдо и уверенно. — Теперь остались только мы и этот самолёт. Вытянем!

— Летим дальше! — шепчу я Кимчи. — Тут, без вариантов! Нам нужно, хотя бы, пролететь над станцией и произвести разведку, а то, всё это было зря!

— Главное, — кореец мне улыбается, — мимо «Восточной» не промахнуться! А то, ищи иголку в стоге сена, и нас с ней заодно!

— Найдём! — я поворачиваюсь, и хлопаю Кимчи рукой по плечу. — Батя своё дело знает!

Кореец мне ничего не отвечает, только откидывается на спинку сиденья. Закрывает глаза и, как мне кажется, начинает, что-то беззвучно шептать. Что-то очень похожее на молитву.

Самолёт кренится. Снижается, пробиваясь сквозь ледяную мглу.

Где-то впереди должна находится станция «Восточная» — последняя обитель людей в этой ледяной пустыне.

***

— Илья, — хрипло спрашивает Батя, не отрывая взгляда от высотомера, — сколько ещё примерно осталось до станции?

Штурман быстро сверяется с картой и навигационными приборами. Отвечает командиру. Его голос звучит практически без эмоций:

— По пеленгу радиокомпаса и координатам, мы в пяти километрах к северо‑западу от «Восточной». Если держать курс двести шестьдесят, через минуту мы должны выйти на визуальный контакт со станцией. Но, видимость… сами знаете, какая!

Я поворачиваю голову и смотрю в иллюминатор. За стеклом только тьма и снежная круговерть. Будто самолёт летит в пространстве, залитом чернилами с серыми росчерками.

— Подтверждаю, — вклинивается второй пилот, — Евген. — Высота по альтиметру — тысяча триста метров. Скорость — двести пятьдесят километров в час. Курс — двести шестьдесят. Продолжаем снижение!

— Экипаж, внимание! — говорит Батя, и продолжает уже громче, чтобы Дед и Валёк услышали его в грузовом отсеке: — Мы вышли в район «Восточной»! Связи с ней нет! Видимость, минимальная. Работаем по запасному плану. Ищем станцию. После её обнаружения, летаем кругами на безопасной высоте. Тимофей! (это — наш бортмеханик) Проверь резервные батареи! Включи посадочные фары на короткий импульс. Посмотрим, что там находится внизу. Штурман, ещё раз уточни координаты по счислению и радиокомпасу!

— Остаток заряда резервных батарей, —— отвечает бортмеханик, сидя на «табурете» чуть позади Бати и Евгена, благо размеры кабины Ил-14 позволяют это сделать, — восемьдесят пять процентов. Фары готовы. Температура масла на пределе. Двигатели работают с перегрузкой!

— Ничего! Он выдюжит! — тихо отвечает Батя и управляет самолётом, будто у него в руках бьётся живое существо. — Не в первой! Работаем!

— По счислению, мы уже в четырёх километрах от расчётной точки! — быстро говорит Илья. — Радиокомпас ловит, какой-то слабый сигнал. Возможно, это — остатки импульса от станции, но связи всё ещё нет!

— Снижаемся и ищем! — настаивает Батя. — Обратной дороги для нас нет!

После этих слов, в кабине, да и в грузовом отсеке, повисает звенящая, почти мёртвая тишина. Её нарушает, какой-то надрывный, будто они находятся на последнем издыхании, гул двигателей.

Так проходит минуты три – четыре, которые показались мне вечностью.

— Командир! — Евген крутит головой по сторонам. — Я, пока, ничего не вижу! Луна скрылась за облаками. Под нами сплошная позёмка. Фары дали отблеск, но, что это было — непонятно! Может быть, надув от ветра. А может быть, и крыша блока станции!

Батя чуть поворачивает голову. Несколько секунд смотрит в боковое остекление кабины. Затем, снова переводит взгляд вперёд, и отдаёт приказы:

— Илья! Всё время докладывай удаление и курс! Тимофей! Продолжай контролировать температуру двигателей. Евгений! Переходи на навигационные огни! Фары выключи! Пока, они нам мешают.

Я сижу, и всё это слушаю. Пропускаю сквозь себя, будто я сам нахожусь за штурвалом самолёта или прокладываю курс.

У меня, невольно, сжимаются кулаки, и я, прильнув к иллюминатору, всматриваюсь во мрак, стараясь первым увидеть станцию.

— Удаление меньше километра! — тараторит Илья. — Снизились до пятисот метров! Высота продолжает уменьшаться. Ветер — двадцать метров в секунду. Порывы до двадцати пяти. Направление — боковой слева. Курс корректирую. Влево на пять градусов!

— Принял! — отвечает Батя.

Он отклоняет штурвал влево вместе с капитальной левой педалью управления самолётом, куда свободно поместилась его нога в унте.

Ил-14 поворачивает нос в заданном направлении. Так проходит секунд тридцать и…

Евгений, едва не кричит:

— Вижу впереди слабый отблеск! Возможно, это — лёд на полосе. Подтверждаю! Впереди, что-то светлое! Вытянутое. Длиной, метров в восемьсот. Но огней нет совсем. Либо они не горят. Либо их не видно из-за метели!

Батя быстро бросает взгляд на второго пилота:

— Примем зеркалку за ориентир! Тимофей! Обороты на семьдесят пять процентов. Евгений! Закрылки полностью убираем! Шасси не выпускаем! Кружим с постоянным снижением и уменьшением радиуса, пока точно не поймём, что там внизу.

Бортмеханик сразу же отвечает:

— Обороты снизил. Давление в гидросистеме в норме. Температура масла не повышается. Двигатели, пока, держат заданный режим.

Илья тоже не отстаёт:

— Фиксирую координаты первого круга! 78 градусов и 28 минут южной широты и 106 градусов и 48 минут восточной долготы! Высота — сто пятьдесят метров! Скорость двести десять. Курс двести семьдесят. Затем, левый разворот.

Батя отвечает ему спокойным и уверенным голосом:

— Сокращаем радиус. Илья, снос?

— Снос влево десять градусов! — мгновенно отвечает штурман. — Удаление от ориентира — пятьсот метров. Полоса видна слабо. Только по контрасту снега и надувов.

В этот момент, из-за облаков, выныривает луна, и она, точно пялится на нас ликом мертвеца, сквозь разрыв в сплошной пелене мрачных небес.

Едва это произошло, как Евгений сразу же взрывается:

— Внимание! Полоса по курсу! Тёмные прямоугольники! Возможно, — блоки станции. В центре, что-то яркое. Может быть поймали отражение от металла строений, но это — точно не огни «Восточной»!

— Вижу! — говорит Батя, — Ориентируемся по отблескам. Павел, — приказывает Батя, — ещё раз вызови станцию! На всех диапазонах! По очереди! И, держи передачу подольше. Секунд пять. Вдруг, пеленг поймает хоть слабый сигнал.

Радист снова берёт микрофон:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Мы находимся рядом с вами! Повторяю! Мы находимся рядом с вами! Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы! Приём!

Тишина. Только эхо помех в наушниках радиста.

— Батя, — Павел оборачивается к командиру, — может быть, они не могут ответить? Что-то случилось с оборудованием? Или…

— Или с людьми… — заканчивает за него негромко командир. — Продолжай вызывать!

В этот момент, самолёт резко встряхивает.

Ил-14 мгновенно проваливается вниз на пару десятков метров.

Фюзеляж стонет, как живое существо, а двигатели издают странный, надсадный вой.

— Теряем скорость! — кричит Батя. — Евгений, работай двигателями! Держим! Держим его! Павел, вызывай!

Павел судорожно нажимает на тангенту:

— «Восточная»! «Восточная»! Мы рядом с вами! Если вы нас слышите, подайте любой сигнал! Любой! Ракетницей! Фонарём! Что угодно! Приём!

В этот момент я, до боли в черепе прижавшись к иллюминатору лбом, замечаю внизу слабое мерцание. Будто, кто-то чиркнул спичкой во тьме. И меня снова накрывает расплавленным холодом, как тогда, когда я наблюдал за двигателем.

— Батя! — кричу я. — Внизу, что-то есть! Там был свет!

— Где? — спрашивает у меня командир.

— Слева по борту! Тридцать градусов!

Батя резко поворачивает штурвал. Самолёт кренится, и мы снижаемся ещё ниже.

— Есть! — восклицает Евгений. — Вышли!

Я вижу, как внизу, из снежной пелены и тёмно-серой хмари, точно из-за горизонта, хотя это и обман зрения, проступают очертания строений «Восточной».

Они надвигаются на нас, как мираж, будто с моих глаз сдёрнули невидимую пелену.

Замечаю знакомые мне контуры буровой, лаборатории и жилых блоков.

Отсюда они кажутся кукольными домиками, постепенно увеличиваясь в размерах

И рядом со мной, словно возникнув прямо из воздуха, оказывается Зорин.

Он тоже смотрит в иллюминатор, держа в левой руке свой чертов дипломат!

«Что же у него там такое? — думаю я. — Золото, бриллианты?»

— Павел! — приказывает Бати радисту, отвлекает меня от раздумий, — сообщи на «Южную». Мы обнаружили станцию! Снижаемся для разведки. Будем летать кругами над «Восточной» на высоте до ста метров и ниже. Затем, попытаемся сесть!

Радист быстро передаёт сообщение командира.

— Борт 41707, — отвечает «Южная», — вас поняли! Будьте осторожны! Конец связи.

Ил-14 приближается к станции, и время для всех нас, будто останавливается.

Мы жадно всматриваемся в строения.

Всё выглядит заброшенным, мёртвым. Ни единого огонька. Ни движения. Будто люди, просто внезапно исчезли, оставив всё, как есть.

— Ничего не понимаю, — шепчет Кимчи, глядя вместе со мной в иллюминатор. — Как будто там, все разом испарились…

Самолёт проносится над станцией. Уходит на левый разворот и… внезапно, у блока, что-то мелькает.

Фигура!

Человек!

— Видите? — кричу я. — Там, кто-то есть! Живой!

Я едва не сворачиваю себе шею, пытаясь увидеть, что там происходит внизу.

Вижу, как полярник, что есть духа, несётся в сторону взлётной полосы.

Падает.

Поднимается.

А дальше…

— Смотрите! Там ещё второй! — кричит Илья.

У штурмана, в его коморке, по левому борту, есть выпуклый прозрачный блистер с оптическим визиром, выступающий за габариты фюзеляжа Ил-14. И, если в поле зрения есть земля с приметным ориентиром, с его помощью можно было определить угол сноса самолёта.

Между собой мы называем его «аквариум», и лучшего места для наблюдения сейчас не придумаешь.

Самолет ныряет в серую хмарь, уже посеревшего, предрассветного неба.

— Чёрт! — вполголоса ругаюсь я, не успев всё рассмотреть.

Только замечаю, как вторая, и, едва различимая фигурка, что-то резко вскидывает. В сумраке вспыхивают две вспышки. Первый человек падает в снег, а в небо, тут же взвивается ракета и распускается в нём ярко-красным, почти кровавым цветком.

Я поворачиваю голову, и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он видел тоже, что и я.

Глаза нас не обманули. Второй убил первого, два раза шмальнув из ружья, но беглец успел выстрелить из ракетницы, прежде, чем замертво упал в снег.

Глаза Зорина ничего не выражают. В них словно застыла пустота. И я дам голову на отсечение, что он был готов, к чему-то подобному, будто заранее знал, что со станцией и полярниками, что-то не так!

Самолёт уходит на разворот. Движки гудят, и я, не говоря ни слова, бросаюсь к кабине пилотов.

Застываю в проходе. Прямо передо мной, посередине, за пилотами, сидит бортмеханик. Слева Батя, а справа Евген.

Пилоты напряжены и всё своё внимание переключили на управление самолётом.

Я же смотрю вперёд, сквозь лобовое остекление.

«Восточная» несётся прямо на меня, возникая прямо из сумрака, который всё больше истаивает, сгорая в начавшемся рассвете.

Окружающая меня действительность уходит на второй, даже на десятый план.

Переговоры пилотов. Голос радиста за спиной. Всё это — теперь, неважно.

Я, будто выхожу за пределы кабины.

Бам!

Подо мной врубаются фары самолёта, который летит на предельно малой высоте, едва ли, не стелясь над ледяными торосами, словно тень.

Станция всё ближе, а вместе с ней и человек, который смотрит, как мне кажется, прямо в остекление кабины.

У его ног валяется бездыханное тело первого полярника.

Человек поднимает над собой горящий красным огнём фальшфейер, а затем, бросает его себе под ноги, мгновенно превращаясь в живой факел.

И все мы — я, Батя, второй пилот, а также Кимчи и Зорин, вставший у меня за спиной, видим, как пламя взметается вверх, коптя чёрным и густым дымом.

Огонь пожирает обоих, точно изголодавшийся зверь.

Ил-14 проносится над трупами и «Восточной», вздымая вокруг себя белые клубы снега.

Самолёт летит навстречу ярко-кровавому солнечному диску, который медленно поднимается над горизонтом, как последний вестник живых.

Ил-14 уходит на очередной разворот, в сторону посадочной полосы. А я ловлю себя на мысли, что, возможно, нам не стоило вообще сюда прилетать.

Возможно, «Восточная» должна была остаться забытой во льдах, навсегда …