*** КНИГА НАПИСАНА БЕЗ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИИ! ***
В этом романе Вас ждёт:
* Сильный и умный главный герой — врач-исследователь, рождённый в СССР.
* Атмосфера 1980 ‑ х и реалии полярных экспедиций с акцентом на выживании группы людей в экстремальных условиях.
* Загадки и тайны в стиле рубрики: «Антология таинственных случаев» журнала «Техника — молодёжи».
* Истории о контакте с непознанным, где враг может скрываться в самом неожиданном облике.
* Захватывающий микс из альтернативной истории и фантастики в духе фильма «Нечто».
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Внимание! Все персонажи, имена, и описываемые события в книге являются вымышленными, а любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Они думали, что исследуют лёд, но это лёд, исследовал их…
Антарктида. 25 марта 1984 года. Советская научно-исследовательская станция «Восточная». Полюс холода. Цель экспедиции — пробурить скважину до самого большого подледного озера шестого континента и взять из него пробы воды. Количество зимовщиков — 20 человек. Число оставшихся в живых среди людей:
5… 4… 3… 2…
Ночь.
Мрак.
Тьма, хоть глаз выколи.
Фонари и прожекторы не горят. Будто, кто‑то намеренно оборвал все нити, связывающие станцию с миром живых.
Только тусклый свет луны, едва-едва пробивается с небес, освещая своим мертвенным сиянием то, что находится на самой макушке ледяного купола Антарктиды, на высоте 3500 метров над уровнем моря.
Дышать тяжело, словно ты находишься высоко в горах.
Кислорода не хватает. Любой попавший сюда, будет первое время задыхаться, жадно впиваясь ртом в воздух, который обжигает твои лёгкие своим ледяным дыханием и пытается выдавить из тебя саму жизнь.
В ушах начинает звенеть. То ли от разрежённости и возникающего удушья. То ли от ощущения нарастающей паранойи из-за того, что за тобой, как тебе кажется, кто‑то наблюдает из темноты, в которой тебе мерещатся горящие глаза.
Сильный ветер гонит снег вдоль похожих на товарные вагоны и строительные бытовки продолговатых брусков — жилых и технических помещений станции «Восточная».
Их металлические обшивки жалобно позвякивают на морозе.
Дзинь… Дзинь… Дзинь…
Будто заранее предупреждая об опасности любого, кто осмелится к ним подойти.
Заиндевевшие окна блоков заколочены снаружи досками, прибитыми крест-накрест. Отчего они напоминают могильные обелиски.
Рядом виднеется угловатая ДЭС — дизельная электростанция с низкой пристройкой для механиков.
Тут же стоят огромные круглые цистерны для хранения солярки, вмёрзшие в снег и лёд почти по самые заливные горловины.
Цистерны покрыты инеем, и кажется, что они дышат, из-за вьющихся над ними облачков испарений.
Смотрим дальше, совершая облёт станции у себя в голове, чтобы понять, на что она сейчас похожа.
Квадратная будка с полосатым шаром на крыше и ажурной антенной на гудящих на ветру тросовых растяжках — обитель аэрологов.
Ещё дальше стоит почерневшая от пламени сильного пожара высоченная башня, с частично сохранившимся прямоугольным блоком с небольшими оконцами. Это — буровая.
Она обшита уже обуглившейся фанерой и покорёженными от страшного жара стальными листами.
И там, где её меньше всего коснулись языки пламени, размашисто, от руки, красной краской выведены буквы:
«МГИ — Московский горный институт»
А если кинуть взгляд чуть левее, то можно заметить приземистое, почти заметённое по крышу снегом строение. Самое большое на станции — комплекс научной лаборатории с круглым блоком на отшибе.
Блок похож на «бублик» без окон со смотровой площадкой. Он стоит выше остальных строений, на расставленных в четыре стороны металлических лапах, как у спускаемого лунного аппарата.
К нему ведёт лестница на несколько ступеней. А входная дверь «бублика», в виде люка со штурвалом, как на подводной лодке, подперта снаружи металлической трубой.
Поворачиваем голову направо и видим, как из сумрака выступают могучие остовы техники:
Трактора.
Двух гусеничных тёмно-зелёных военных тягачей АТ-Т с капотными кабинами с закрытыми кунгами.
И рыжей «Харьковчанки». Антарктического вездехода с кузовом вагонного типа, похожей на угловатый танк времён Первой мировой войны.
Гусеницы техники приморожены к насту. На кабинах чернеют пулевые отверстия и заметны странные, окровавленные царапины, будто кто‑то пытался взобраться внутрь, впиваясь пальцами в обшивку и обламывая ногти до «мяса».
Рядом с тягачами валяются пустые бочки «двухсотки» для горючего и стоят небольшие походные домики на полозьях — балки — для непродолжительных работ вне основных помещений.
На одной из бочек есть тёмные подтёки, похожие на кровь или пролитое машинное масло. Но, при таком скудном освещении, толком не разобрать, что же это такое на самом деле.
Ещё дальше виднеется оледеневшая бесформенная масса, к которой ведёт одинокая цепочка алых следов от босых ног, уже почти заметенная снегом.
Следы резко прерываются, словно человек, просто исчез, растворился в антарктической пустоте, как призрак.
Пронизывающий ветер, безрезультатно, пытается сломать «ёлку». Столб с десятком деревянных табличек-указателей в виде стрелок с расстоянием и направлением от «Восточной» до разных городов и других станций Антарктиды.
В глаза сразу же бросается:
«Ленинград - 16188 км»
«Москва - 15575 км»
«Южная - 1410 км»
«Молодёжная - 2140 км»
«Амундсен-Скотт - 1253 км»
Красный флаг, с серпом и молотом, яростно трепещет под ударами стихии.
Рядом с ним, большими, в человеческий рост, и тоже красными буквами, закреплёнными на деревянных опорах, сделана надпись:
«Восточная. СССР».
Вокруг — ни души. Один лишь снег, лёд и заунывный свист ветра.
Дизеля не стучат движками.
В окнах строений не горит свет.
Из кают-компании, где обычно, вечерами, крутили кино, не доносится смех и шум возбуждённых голосов полярников, которые в сотый раз смотрят «Афоню», как в первый раз.
Только громко хлопает незапертая алюминиевая дверь в одно из помещений, каждый раз громко ударяясь об дверной косяк.
Бам!
Бам!
Бам!
Звук уносит ветер, но вместо него приносит другой. Надсадный и монотонный гул, работающих на пределе винтовых двигателей самолета.
Гул приближается.
Видно, что самолёт идёт низко, почти стелясь над ледяной пустыней, а пилоты больше полагаются на приборы, чем на своё зрение.
Шум нарастает.
Самолета ещё не видно в сумраке, но уже становится понятно, что он пошел на снижение и заходит на круг, чтобы, сначала, облететь станцию.
Вскоре, над «Восточной» мелькает бело-красный сигарообразный силуэт двухмоторного Ил-14.
С изображением на фюзеляже крылатых серпа и молота.
Надписью на корпусе:
«АЭРОФЛОТ».
И бортовым номером, расположенным ближе к хвостовой части:
«СССР 41707».
Самолёт ещё не выпустил лыжное шасси и идёт на предельно малой высоте, будто пытаясь рассмотреть, что там находится у него внизу под серебристым брюхом.
Едва Ил-14 пролетел прямо над станцией и пошел на разворот, из открытого дверного проёма жилого блока, внезапно, выбегает тень.
Человек падает. Быстро встаёт и, стремглав, бежит к взлётной полосе.
В руке он сжимает ракетницу и быстро поднимает её вверх, чтобы успеть нажать на спусковой крючок.
— Стоять! — хлёстко несётся в спину полярнику, и, из того же проёма, быстрым шагом выходит второй человек, держа в руках двуствольное ружье вертикалку ТОЗ-34.
— Стоять, я сказал! — кричит вдогонку стрелок. — Лёд тебя слышит, а значит, слышат и они!
Но беглец несётся вперед с такой скоростью, будто убегает от самой смерти.
Стрелок резко вскидывает оружие и открывает прицельный огонь.
Бух!
Бух!
Два выстрела подряд сливаются в один.
Беглец вскрикивает, но успевает запустить ракету.
Она взвивается вверх и распускается в темноте огненным цветком, неестественно ярким на фоне чернеющего неба.
Человек же, широко раскинув руки, падает в снег, лицом вниз. Несколько раз судорожно дёргается, и затем, затихает. А под ним, медленно разливается лужа крови, окрашивая белое алым.
Стрелок, проводив самолёт взглядом, и увидев, что Ил-14, пилоты которого явно заметили сигнал из ракетницы, пошел на второй круг, отбрасывает ружьё в сторону.
Возвращается в блок, и, вскоре, выходит оттуда с двумя канистрами.
Подходит к трупу на снегу. Ставит канистры рядом.
Пристально смотрит вверх, глядя на то, как самолёт возвращается, мигая во тьме красными проблесковыми огоньками.
Человек нагибается. Открывает первую канистру.
В воздухе, сразу же, резко пахнуло керосином.
Стрелок выплёскивает горючее на труп. Враскачку, дёрганными и судорожными движениями.
Он явно торопится, чтобы быстро залить весь периметр вокруг тела.
Покончив с этим, человек отбрасывает пустую ёмкость. Берёт вторую канистру.
Поднимает её над головой и обильно поливает себя керосином, пока не опорожняет всё до последней капли.
Стрелок не сводит глаз с летящего на него самолёта, который слепит его ярким светом посадочных фар, расположенных в передней части фюзеляжа, прямо под кабиной пилотов.
Он роется в кармане Каэшки — антарктического экспедиционного костюма, и выуживает из него трубку фальшфейера.
Отводит его от себя, и дёргает за кольцо.
Фальшфейер загорается ярко-красным, почти кровавым цветом, громко шипит и разбрызгивает вокруг себя искры.
Человек, не раздумывая, бросает его себе под ноги, и тут же превращается в факел.
Огонь взметается вверх и быстро пожирает полярника, а вместе с ним и труп, который валяется у него под ногами.
Человек не издаёт ни стона, ни крика. Слышны только треск пламени и вой ветра.
Он смотрит на самолёт прямо из огня и чёрного едкого дыма, который низко стелется над поверхностью жирными маслянистыми клубами.
А затем, также молча, оседает на колени и заваливается набок, пока Ил-14 не проносится над ним так низко, что вздымает вокруг себя тучи белого крошева.
Самолёт быстро уходит на новый круг.
Тела же коптят на снегу, распространяя вокруг себя удушливый смрад горелой плоти.
Ночь постепенно сереет. Уходит. Отступает, уползая прочь, как живое существо, забирая с собой тьму.
Над кромкой горизонта медленно показывается багрово-красная полоса зарождающегося восхода солнца.
Самолёт, будто только этого и ждал.
Ил-14 уходит с очередного круга и летит в сторону посадочной полосы.
И, лишь дверь в жилой блок продолжает бешено хлопать на ветру, открывая и закрывая чернеющий зев, так похожий на вход в преисподнюю.
Бам!
Бам!
Бам!
Ветер усиливается. Снег быстро заметает обугленные останки догорающих тел, превращая их в безликие могильные холмики.
Количество выживших на станции «Восточная» среди людей:
0
***
На борту Ил-14. За полчаса до прилёта на станцию «Восточная».
— Эй! Док! Уже время! Вставай!
Чувствую, как меня, легонько, трясут за плечо.
Я, с трудом, разлепляю веки.
Никак не могу окончательно проснуться.
Сознание ко мне возвращается постепенно, не сразу, будто кто-то включает внутри организма одну систему за другой.
Сначала подрубает зрение. Потом возвращается обоняние. И, наконец, приходит осязание.
Вижу над собой куски теплоизоляции, которую видно сквозь разрывы и порезы в тёмно-зелёной и, видавшей-виды клеёнке, разделённой на квадратики на армейский манер.
Местами стекловата уже отошла от фюзеляжа и обнажила серый гофрированный металл с открытой проводкой.
Вдоль потолка висят мутные плафоны с тускло горящими лампами.
Они постоянно мигают из-за перебоев в электрической сети.
Свет от них идёт холодный, желтоватый, отчего в грузовом отсеке самолёта царит полумрак.
Внутри ощутимо холодно.
Воздушно-тепловая система Ил-14, работающая на энергии от выхлопных газов двигателей, явно не справляется с морозом, поэтому стекла иллюминаторов изнутри затянуты инеем. И, мне кажется, что здесь ещё гуляет сквозняк.
Дышать тяжело. Как будто ты находишься высоко в горах.
Пахнет здесь тоже по-особенному. Смесью из запахов машинного масла, авиационного горючего, раскалённого железа, продуктов в ящиках и вони от выхлопа.
За иллюминаторами царит сплошная темень.
Нудно и надсадно гудят винтовые движки, отчего у меня закладывает уши.
Прям, как тогда, когда в 1980 году, меня, ночью, перебросили на Ан-12 из Ташкента в Кабул. После того, как я прошел двухнедельный курс ускоренной подготовки военных врачей в Интернатуре медицинского состава ТуркВО (Туркестанского военного округа).
Рассвет я встретил уже в Афганистане.
«За речкой» я пробыл ровно один год в составе группы специалистов-инфекционистов. И этих впечатлений мне хватит до конца моей жизни.
Нахлынувшие на меня воспоминания окончательно прогоняют остатки сна.
Я, чуть расстёгиваю спальный мешок, в котором я дремал, неплохо устроившись, лёжа вдоль борта самолёта на боковой откидной скамье.
— Док! Ты в порядке?
Приподнимаюсь.
Поправляю на носу очки, и вижу перед собой круглое лицо Виктора Кима — повара с хитрыми раскосыми глазами.
Но мы все зовём его коротко — Кимчи. За его необыкновенные кулинарные способности сварить кашу даже из топора. Остроту ума. И умение поднять настроение любому, самому мрачному полярнику.
Кореец мне улыбается.
Он держит за ручку двухлитровый термос цвета неба. Заткнутый корковой пробкой. С изображённым на корпусе рисунком из двух роз — красной и белой. И порхающими над ними бабочками.
— Держи, Док!
Кимчи протягивает мне алюминиевую крышку от термоса.
В ней плещется жидкость, похожая на кофе с молоком, над которой клубится лёгкий дымок.
Между собой мы называем её «будильником», и дальше вы поймёте, почему.
Я снимаю меховую перчатку Каэшки с правой руки.
Расстегиваю спальный мешок уже до конца, в котором я мирно продремал весь, почти пятичасовой перелёт со станции «Южная» до «Восточной».
Сажусь на скамье. Беру у повара крышку.
Она приятно обжигает мои пальцы.
Дую на горячий напиток, от которого, заметно, тянет ароматом апельсина с, каким-то ещё неуловимым запахом из корицы и имбиря.
Делаю небольшой глоток.
Мне в горло льётся чистый огонь!
Горьковато-сладкая жидкость сразу же дарит ощущение тепла. И, слегка, вдаривает по башке, словно я хватанул чистого спирта. Хотя в кружке нет ни грамма алкоголя.
Кимчи мастер делать такие напитки!
Самое то, когда нужно быстро проснуться. А ещё — согреться и взбодриться.
Особенно, при длительном перелёте, в не совсем герметичном салоне Ил-14. Когда обшивка изнутри покрывается изморозью, а у меня изо рта валит пар.
Рецепт Кимчи прост.
В небольшом чайнике заваривается, да покрепче, чёрный «индийский» чай из пачки с изображением слона.
Обязательно, высшего сорта!
Затем он переливает чай через стальное ситечко в термос. И ухает туда целую банку сгущенки.
После этого кореец энергично трясет термос.
Откручивает крышку.
Вынимает пробку.
Добавляет в колбу, как он любит говорить: «Наиважнейший ингредиент».
Что-то вроде сухой смеси из цедры апельсина. И, чего-то ещё очень жгучего и восточного. О чём он нам никогда не рассказывает, считая это своим кулинарным секретом.
А… чуть не забыл!
Кимчи ещё вливает в термос, как следует подогретое, концентрированное молоко из жестяной банки.
Для жирности и сытности.
Снова взбалтывает.
И, вуаля!
Напиток для полярников готов, от которого, даже мертвый проснётся.
Я, чтобы не обжечь нёбо, выпиваю «будильник» мелкими глотками, и протягиваю повару пустую крышку.
— Ещё налить? — спрашивает он меня, и снова хитро улыбается.
— Достаточно! — я смеюсь. — А то, давление подскочит!
— Дык, — кореец закручивает крышку термоса, — нам-то давление, сейчас, прибавить совсем не помешает! Считай, что мы летим в высокогорье! Оно здесь и так пониженное.
— Это, — я стучу себя пальцем по лбу, — немного не то давление. Уж поверь мне!
— Как скажешь, Док!
Кимчи один из немногих в нашей группе полярников, который всегда зовёт меня Доком, а не по имени, как остальные — Глеб.
— Пойду остальных будить, а не то, они свою станцию проспят!
Я провожаю корейца взглядом.
Повар идёт по салону самолёта немного в раскачку. Умело парируя заметные подрагивания фюзеляжа.
Он, сначала, подходит к Яну Платову. Нашему механику-дизелисту. Здоровенному бородатому детине метра под два роста и невероятной силищи.
Плечистому.
С тёмно-рыжеватой бородой.
В необхватной Каэшке. Состоящей из тёплой зимней куртки с капюшоном и штанов-полукомбинезонов на верблюжьей шерсти. В унтах с меховым подбоем.
Отчего он похож на бурого медведя.
Ян, несмотря на всю свою внешнюю свирепость, — добряк и балагур, каких поискать.
Любитель потравить байки о своих прошлых экспедициях.
А ещё — он чёртов гений механики!
Он может починить любой двигатель и сломанную железяку.
Перебрать генератор и запустить даже такой дизель, который все уже давно списали и выкинули на свалку.
За это мы уважительно зовём его Дедом. Как принято называть старших механиков на кораблях.
Дед сидит, полуразвалившись сразу на двух полноценных креслах, которые стоят поближе к кабине пилотов в два ряда.
С самого начала полёта, он, по своей старой привычке, сложил могучие руки на груди, и сразу же завалился спать. Коротко нам бросив с таким видом, будто мы едем в пригородной электричке:
— Братцы, разбудите меня, как будет станция «Восточная»!
Он и сейчас дрыхнет, как ни в чём не бывало.
Громко храпя на весь грузовой отсек.
Временами заглушая натужный вой двух поршневых движков самолета в виде семилучевой двухрядной звезды на четырнадцать цилиндров.
Напротив него, свернувшись калачиком в спальнике, на ещё одной боковой откидной скамье, спит радист нашей группы — Валерий Павлов. Парень двадцати-пяти лет.
Настоящий виртуоз радиообмена!
Он может разобрать и собрать радиостанцию с закрытыми глазами, как автомат Калашникова.
Он, по своему обыкновению, закутался в Каэшку. Нацепил на себя, прямо на подшлемник с прорезями только для глаз, вязаную шапочку. Два свитера с тёплыми подштанниками. И натянул капюшон по самые брови, оставив наружу только нос.
Мерзляка! Что с него взять!
Сухой.
Белобрысый.
С мелкими чертами лица, и постоянно бегающими светло-серыми глазами, он мне, чем-то, напоминает героя мультфильма «Ох и Ах».
Помните в нём такого вечно всем недовольного и ноющего пессимиста? Так вот — точно Валера!
Но мы, по-свойски, без желания обидеть, зовём его Валёк.
Хотя, из-за его, резких и суетливых движений, некоторые, на основной станции, поначалу, попытались дать ему кличку — «Хорёк». За что жестоко поплатились, получив от Валька в зубы, а я ещё и сверху добавил!
Таким, — не место среди полярников! Когда ты рискуешь своей жизнью, то сплочённые отношения в коллективе выходят на первое место.
И, как тогда зимовать на станции целый год? Около восьми-девяти месяцев в полном отрыве от Большой земли?
Когда, случись что, никто не сможет прийти к тебе на помощь! Если к окончанию этого срока вы будете готовы перегрызть друг-другу глотки, а?
Ведь в морозы под семьдесят, а то и больше, к тебе, ни самолёт ни прилетит, ни тягач ни приедет.
И ты живёшь отрезанный от всего остального мира, точно на космической станции. В томительном ожидании очередного санно-гусеничного каравана арктических походников с горючим и припасами.
Поэтому, мы с ребятами такое пресекаем в самом зародыше.
Сработались в общем.
Команда!
Валёк уже во второй раз в Антарктиде, и, до сих пор, не привык к её суровому характеру. А главное — к дикому холоду.
Хотя, как говорят, к холоду невозможно привыкнуть.
Особенно, когда за стенами жилого блока находится ледяной ад. Больше похожий на антураж иной планеты.
С синевато-серыми ледяными торосами и вечной белой пустыней. Тянущейся, на сколько хватает глаз, от края и до края горизонта.
Пока я вам всё это рассказываю, Кимчи уже успел разбудить Деда, и налил ему своего бодрящего напитка. Теперь, пришел черёд Валька.
Кореец, с трудом, расталкивает парня.
Тот, что-то долго мычит из спальника.
Вяло отмахивается.
Наконец, Кимчи это удаётся. И Валёк, ещё толком не проснувшись, сразу же закидывает себе в рот кусок, отломанный от плитки горького шоколада, которой он выудил из кармана.
Жуёт его, запивая наикрепчайшим чаем co сгущёнкой. Морщится, а потом, окончательно вылезает из спальника.
Несколько секунд он недоумённо смотрит на меня. Будто видит в первый раз.
Хлопает себя руками по бокам.
Смешно подпрыгивает на месте, чтобы быстрее согреться.
Затем, виновато улыбается.
Неуклюже протискивается между ящиков и тюков с грузом и припасами для «Восточной».
Проходит мимо меня, в хвост самолета, бросив на ходу:
— Я сейчас! Схожу отлить и обратно!
Валёк скрывается за перегородкой с ширмой, где у нас установлен гальюн — типа сортира. Обычная герметичная ёмкость с сиденьем и крышкой, куда можно, если приспичит, справить нужду большую и малую.
Сидеть на толчке приходится лицом по ходу полёта, практически упираясь носом в ширму. И, при любой нештатной ситуации. Например, неожиданном провале в турбулентность. Или парировании пилотами резкого порывистого шквала. Самолёт дёргается, и ты оттуда вылетаешь, стараясь удержать руками исподнее, которого на тебе надето, как на матрёшке.
— Давай! — я, чуть приподнимаю левый рукав Каэшки вместе со свитером, и смотрю на стрелки часов.
Они показывают без четверти пять утра.
По старой привычке, стучу пальцем по стеклу, и кричу Вальку:
— Только, по-бырому там, а не как, в прошлый раз! Мы на подлёте! Батя ждать не будет! А то, при посадке, тряхнёт так, что весь уделаешься!
— Да… помню я! — эхом отзывается мне радист, и задёргивает ширму.
Я встаю с лежака. Складываю его на шарнире, припечатав к борту, как раскладушку. Сматываю спальник, и кладу его на соседнее сиденье.
Кручу головой направо и налево. Энергично вращаю руками, чтобы размять затёкшие мышцы, и ловлю на себе ещё один взгляд. Уже исподлобья.
Такой, внимательный и недобрый взгляд. Человека, которого я увидел впервые, когда нам срочно приказали грузиться в неожиданно снятый с зимней консервации самолёт и лететь на «Восточную», чтобы…
А хрен его знает, для чего!
В марте на станцию уже никто не летает. Не сезон.
В двадцатых числах февраля заканчиваются все полёты, и самолеты, с зачехлёнными брезентом двигателями, ждут своего часа до короткого антарктического «лета», которое начинается в декабре.
Температура быстро падает за минус шестьдесят, а то и минус семьдесят, и дальше. Садиться на взлётную полосу при таком градусе — чистое самоубийство.
Перемороженный снег превращается в наждак, типа песка. Лыжи по нему толком не скользят.
Из-за этого не успевает образоваться водяная микроплёнка, чтобы уменьшить силы трения между подошвой и полосой. И, при любой остановке самолёта, лыжи намертво примерзают к насту.
И, тогда, никаких сил не хватит, чтобы сдвинуть борт с места.
Хоть тягачом его рви.
Монолит!
Точно шасси залили бетоном.
А если и удастся пойти на взлёт, то нормальную работу гидравлики и топливной системы нельзя гарантировать.
При такой температуре масло загустевает.
Металл становится хрупким.
Моторы тянут еле-еле.
Захлёбываются на разряженном воздухе.
Резко теряют в мощности.
И полосы не хватит, чтобы, как следует разогнаться, и набрать необходимую для отрыва Ил-14 скорость в сто двадцать километров в час.
Всё!
Амба!
Ты становишься пленником Антарктиды.
Вот только запасы станции не рассчитаны на то, чтобы к зимовщикам прибавилось ещё, как минимум, пять ртов членов экипажа самолёта. Да пять полярников, собранных в дикой спешке из тех на «Южной», кто ещё не ушел с кораблём на родину.
Поэтому, когда радист «Восточной» пропустил четыре сеанса связи подряд. (А он должен был выходить в эфир каждые три часа). И радиообмен не наладился, точно «Восточная» провалилась под лёд. На базовой станции забили тревогу. Не на шутку всполошились.
Чтобы такое произошло, должно произойти нечто экстраординарное!
Выходящее за рамки обычной аварии, если зимовщики не смогли запустить резервные дизель-генераторы и сообщить, что у них там приключилось.
Если только…
Мне, почему-то, именно сейчас, неожиданно, пришла в голову такая мысль:
«Полярники специально замолчали!».
Вот только, для чего?
Не знаю!
Они же там бурили скважину до самого глубокого и большого подлёдного озера Антарктиды.
«Добурились до «Восхода»? — думаю я. —Что-то там нашли?»
Ведь моя основная специализация, как медика-инфекциониста, — врач-исследователь, с упором на микробиологию.
А тема моей диссертации, которую я сейчас пишу:
«Влияние экстремальной окружающей среды на жизнедеятельность микроорганизмов, вирусов и бактерий».
Включая, условия их выживания в открытом космосе.
И Антарктида — идеальный испытательный полигон для таких исследований, с её почти невероятным холодом и стерильностью.
Размышляю дальше:
«Почему меня выдрали с «Молодёжной»? Отвлекли от моих исследований, и срочно, спец-бортом, перебросили на базовую станцию?»
Как мне тогда сказали:
«Ты уже два раза зимовал на «Восточной». И, вообще, с Антарктидой на «ты». Бывалый полярник. Даже с санно-гусеничным поездом ходил в поход на тысячу пятьсот километров».
«Так, — думаю я, — что ещё?»
«В моей группе есть радист. На случай, если на «Восточной», с ним, что-то случилось. Ещё есть механик-дизелист. До кучи — сварной. Без этого навыка на станции никуда».
«Кимчи — повар. А повар — это незаменимый человек при длительной зимовке».
Он в Антарктиде, как рыба в воде.
Приготовит всё, что угодно, из чего угодно.
Выносливый.
Столярить и слесарить умеет.
Водить трактор и тягач тоже.
Впрочем, как и мы все.
Да и других людей на базовой станции просто не было.
Наспех насобирали отряд, из кого смогли.
Кто уже уехал на Большую землю. Кто заболел. У кого опыта маловато.
«Ну, а ещё, — добавляю я про себя, — я — врач, прошедший суровую школу выживания в Афгане. Вплоть до боестолкновений с «духами». И с отличным знанием ледяного континента. Всё сходится! Не хватает только начальника нашей команды мечты».
Я смотрю на человека, который сидит в Каэшке особняком от нас. Поближе к передней части самолёта. И делает вид, что он спит.
Хотя, на самом деле, исподволь зыркает по сторонам, из-под низко надвинутого на глаза капюшона. Того самого человека, взгляд которого я на себе поймал.
Рядом с ним, на сиденье, лежит невзрачный серый чемоданчик-дипломат. И я теряюсь в догадках, на кой ляд он ему вообще понадобился в Антарктиде?
Этот человек появился на базовой станции внезапно. Практически, перед самым нашим вылетом.
Он явно прибыл на «Южную» впопыхах. И его сразу же привезли на вездеходе на взлётную полосу, к уже гудящему движками Ил-14.
Нам он представился коротко — Лев Зорин.
Ещё, что-то буркнул невпопад. Что-то неразборчивое. И поднялся на борт. Сразу же расположившись за кабиной пилотов, с правой стороны. Аккурат, за коморкой бортрадиста. Вольготно расположившись в пассажирском кресле первого ряда.
Случайно так сделал? Не думаю! Он хотел знать, о чём будет переговариваться экипаж в ходе полёта.
На зимовщика он не похож. Тщательно выбрит.
Мы же с ребятами, все бородатые. Заросшие. Прям, как лешие.
Загорелые и обветренные под антарктическим солнцем.
Даже Кимчи, и тот, что-то умудрился там жиденько на подбородке отрастить. Как он, когда-то мне сказал: «Какой же я полярник без бороды? Хоть накладную бери!».
А этот новичок — бледный. Точно с материка!
Судя по манере разговора и интонации, из Москвы. Уж мне-то этого не знать!
Держится очень уверенно.
Коротко пострижен.
На вид ему, так сильно за сорок.
Крепкий.
Среднего роста.
Лицо у него, словно выбито из гранита.
Черты резкие. Хищные. Как у древнеримских полководцев.
Но, больше всего меня поразили его серо-синие, колкие и холодные, будто неживые глаза. Прям, как две ледышки.
Он, почти не мигает. Взгляд у него цепкий. Настороженный. Изучающий, как у матёрого волчары.
Зорин сразу же дистанцировался от нас. Точно прочертив между нами невидимую черту.
Только перебросился несколькими общими фразами с Батей. Нашим КВС — командиром воздушного судна. С Женькой — вторым пилотом. Но мы зовём его Евгеном. И Павлом — бортрадистом.
Я, толком не слышал, что именно он им сказал. Был занят на погрузке. До слуха долетели только обрывки фраз:
«Понял!.. Сразу же докладывать… Как только…»
Остальное унёс ветер.
Все движения у Зорина продуманные. Экономные. Чёткие. Выверенные до миллиметра.
В нём чувствуется недюжинная физическая сила, а сам он — точно сжатая пружина.
И, как только он поднялся на борт, я это сразу заметил, Зорин стал внимательно слушать все наши разговоры. Хотя, и сделал вид, что ему безразлично, что происходит в грузовом отсеке.
Что-то тут нечисто!
Да и начальник станции, когда нас провожал, явно нервничал, стараясь не пересечься взглядом с этим человеком.
Вопреки своему обыкновению, был немногословен. Не шутил, как обычно.
Только сказал мне, как-то уж очень вскользь и тихо, скосив глаза в сторону Зорина, когда мы убирали трап:
— Теперь он — ваш новый командир. Прошу любить и жаловать!
Дверь захлопнулась и самолёт взлетел, натужно ревя моторами на морозе.
Я ещё тогда подумал:
«Почему он произнес: «Ваш командир?». Это прозвучало, как-то, слишком по-военному! Что он этим хотел сказать? Намекнул на то, что это за человек? Предупредил меня? О чём?»
Вопросы. Одни вопросы. А ответов, — кот наплакал! Ещё бы знать, что произошло на станции!
Я, мысленно, пока есть время, отматываю события немного назад.
Выстраиваю логическую цепочку, чтобы вычленить суть из той скудной информации, которой я сейчас обладаю.
Итак, «Восточная», неожиданно, замолчала.
С момента последнего радиообмена прошли все разумные сроки по выходу станции в эфир.
Время поджимает. Очень скоро до ребят будет вообще невозможно долететь.
Если на станции произошла катастрофа. Даже, что-то очень плохое. Не могли же разом погибнуть сразу двадцать человек? Кто-то бы, да и остался в живых.
Припасов у них, на год вперёд.
Горючки, хоть залейся!
Если накрылись два основных дизель-генератора, есть ещё два запасных, которые всегда поддерживаются в рабочем состоянии. Запускай, не хочу.
Если и они вышли из строя, что практически невозможно, на «Восточной» предусмотрен резерв.
Можно запитать радиостанцию от небольшого генератора, который находится на буровой, чтобы приводить в движение и поднимать буровой снаряд.
Это, не считая, ещё одного генератора, который может обеспечить электричеством научный блок «Восточной». Там находится особо ценное оборудование, которое, ни в коем случае, нельзя обесточивать и замораживать.
Я там работал. Я это знаю!
А ещё есть один затык. Что-то, прям совсем странное. Как из «Антологии таинственных случаев» из журнала «Техника — молодёжи».
Смотрите сами…
Это было аккурат, когда я улетал со станции в свою крайнюю зимовку. Пару лет назад.
Тогда, на «Восточную», санно-гусеничным поездом, доставили уж очень необычный отсек в разобранном состоянии, похожий на космический аппарат для спуска на Луну.
Такой, «бублик» на стальных лапах, без окон, и с люком, как на подлодках. Его должны были смонтировать и установить зимовщики, которые заменили мою смену.
Для чего он понадобился на «Восточной», тогда, никто на «Молодёжной», и, тем более, на «Южной», толком не знал. Одни слухи и домыслы!
Только ребята, понизив голос до заговорщицкого шепота, и только с глазу на глаз, говорили, что этот «бублик» необходим для экспериментов по изучению, чего-то там, связанного с дальним космосом. Чего именно? А хрен его знает!
Думаю, об этом было точно известно только начальнику станции и малому кругу лиц. Вероятно, давших подписку о неразглашении государственной, а может быть и военной тайны!
А теперь, складываем то, что нам известно на данный момент.
Итак, на «Восточной» бурили скважину до реликтового озера «Восход».
Оно находится под четырёхкилометровой толщей льда, и было изолировано от внешней среды миллионы лет.
Задача — взять оттуда пробы воды и изучить состав ледяных кернов. Это позволило бы проследить климатические процессы в истории Земли.
Также нужно было провести микробиологические исследования льда, взятого с разных глубин, включая и воду из «Восхода».
Учёные надеялись найти там древнейшие микроорганизмы и бактерии, которые способны жить в экстремальных условиях. При пониженных температурах и давлении в сотни атмосфер. А также хотели выявить механизмы их адаптации и этапы эволюции.
Это уже по моей части.
На станции установили новый и непонятный «лунный» блок, связанный, как я думаю, с нашей космической программой. Может быть, с разрабатываемым в СССР первым в мире пилотируемым полётом на Марс.
Сейчас, как раз, у нас в этом плане идёт безумная гонка с американцами. После того, как они высадились на Луну, мы хотели утереть им нос. И отправка на «красную планету» космонавтов с обитаемым модулем для приземления на равнине Утопия — лучшая возможность это сделать.
Связь с «Восточной» пропала неожиданно. Резко. Внезапно. Как отрезало.
Без сигнала SOS. Без запроса о помощи и сообщений об аварии или болезни зимовщиков.
Для меня это означало только одно — ребята сами отключили радиостанцию. Вот только, для чего? Или, правильнее сказать, почему?
С нами на борту находится странный человек с Большой земли.
Явно не полярник.
По виду и выправке — не гражданский.
Какую организацию он может представлять, я, даже не догадываюсь, но точно, не связанную с наукой.
Я раскручиваю свою память, как плёнку в кинопроекторе, только в обратную сторону.
Вспоминаю дальше, складывая разрозненные знания, как картинку в калейдоскопе.
После того, как стало ясно, что связаться со станцией не получается, начальник «Южной», после длительных консультаций с Москвой, и получив с Большой земли «добро», решил отправить на «Восточную» Ил-14.
Типа, организовать разведывательно-спасательную экспедицию, поймав «окно» между падением и кратковременным повышением температуры до минус шестидесяти, которого пришлось ждать больше недели.
Дальше метеорологи прогнозировали только стабильное понижение, да ещё, шквалистые ветра со снежными бурями.
Откладывать полет стало больше нельзя.
Решили, если не удастся приземлиться, то облететь станцию. Посмотреть сверху, что с ней.
Произвести фото- и киносъёмку, которую, тоже возложили на меня. На этот случай, у меня за пазухой, как раз греется «Зенит-ЕТ».
Запасной вариант, — сброс груза с припасами и оборудованием зимовщикам, и разворот на обратный курс.
На всё про всё, у нас останется не более десяти — пятнадцати минут. Если мы не уложимся в это время, то у нас просто не останется горючки, чтобы долететь до базовой станции.
И вот, мы здесь. На подлёте к «Восточной».
Я, исподволь, продолжаю наблюдать за Зориным, сделав вид, что я смотрю в иллюминатор Ил-14.
В темноте ночи раскалённые выхлопные коллекторы левого движка светятся темно-малиновым цветом.
В этот момент, самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.
Движки резко прибавляют оборотов, и из выхлопных патрубков выбрасывается огонь. Такие, короткие пульсирующие вспышки с нарастающим гулом.
Завораживающее зрелище, скажу я вам!
Судя по заметному ускорению борта, пилоты быстро перевели РУД — рычаг управления двигателями в положение больших оборотов. Так сказать, поддали газу. Подача топлива возросла, и часть недогоревшей горючки, воспламенилась уже на выходе из патрубков.
Я уже хочу отойти от иллюминатора, как, внезапно, моё внимание привлекает то, что находится за ним.
Вздрагиваю от неожиданности.
На секунду мне показалось, что там, внизу, в этой гуталиновой черноте, я увидел лёд.
Бесконечные ледовые поля, по которым пробежали синие всполохи. Будто одновременно вспыхнули тысячи искр.
И меня, от этого, разом окатило расплавленным холодом, как бы бредово это ни звучало.
Этот холод прожигает меня до костей. Пробивает, как ударом электрического тока. С головы до пят.
Резко. Молниеносно. До зубовного скрежета.
Вот так — бух!
За секунду.
Было и прошло.
И, подо мной, снова, только одна тьма. А я, будто увидев мираж, всё ещё пялюсь в иллюминатор, пытаясь понять, что же это такое я там увидел.
Оборачиваюсь.
Вижу, как Кимчи подходит к Зорину, и тоже протягивает ему крышку от термоса с «будильником», чтобы тот немного взбодрился.
Но Зорин, грубо останавливает его взмахом руки, как бы говоря повару: «Нет!».
Что же, этот человек, отказавшись, так сказать, испить с нами из одной чаши, окончательно отделил нас от себя. Похерил свой шанс влиться в группу полярников.
Но мне, всё это, как-то по бую! Впереди у нас сложная работа. Нет времени, чтобы ещё думать и об этом! А Антарктида… Она сама всё расставит по своим местам. Уж, поверьте мне!
В этот момент я слышу, как наш штурман — Илья Светлов, говорит Бате через окошко в перегородке. Прямо из своего отсека, который находится слева за кабиной пилотов.
— Внимание! Выходим на точку! До визуального контакта со станцией примерно, десять минут!
«Началось!» — думаю я, и пробираюсь поближе к кабине.
Сажусь на сиденье, со стороны коморки штурмана, чтобы слышать всё, что происходит в радиорубке. Тем более, что она находится от меня, практически, на расстоянии вытянутой руки.
Зорин делает вид, что ему всё равно, а сам тоже внимательно слушает переговоры Бати с остальными членами экипажа.
Рядом со мной, на второе сиденье, плюхается Кимчи. Он прячет термос за отворотом Каэшки и, хитро мне подмигнув, тихо говорит:
— Ну, что, Док, понеслась душа в рай?
— Угу, — киваю, а сам обращаюсь в слух.
В этот момент, Батя, чуть повернувшись, глухо, своим хриплым голосом, бросает нам из-за плеча:
— Эй! На борту! Внимание! Ветер усиливается! У нас началось обледенение! Противооблидинительная система не справляется! Я меняю эшелон! Будет сильно трясти!
Я поворачиваю голову. Смотрю на Валеру и Деда.
Судя по их напряженным лицам, они приготовились к худшему.
Ещё никто и никогда не летал на «Восточную» при таких погодных условиях, и такой температуре за бортом. Как поведёт себя Ил-14 за минус шестьдесят — предсказать невозможно.
Так, что, мы, будем первыми!
Самолёт заметно потряхивает. Фюзеляж наклоняется, и мы явно идём на снижение.
Я перевожу взгляд на Зорина, а он смотрит на меня.
Его восковое лицо ничего не выражает.
Скала!
Он только положил правую руку на дипломат, чтобы он не слетел с сиденья, и придерживает его, ритмично постукивая пальцем по его крышке, точно выбивает морзянку.
Я ловлю себя на мысли, что мне хорошо знаком такой взгляд.
Так смотрели десантники, когда я находился в Ан-12 на пути в Кабул.
Спокойно, хладнокровно. Уперев приклады автоматов в пол, и направив стволы АКМ-эмов вверх, с полным осознанием того, что их там ждёт, и готовностью выполнить боевую задачу.
Зуб даю! Зорин тоже был там! Интересно, в каком звании, и, в каких войсках? Общевойсковая разведка? Спецназ ГРУ? Уж точно не «паркетчик» при штабе.
В этот момент, Зорин, точно прочитав мои мысли, и, прожигая меня взглядом, практически беззвучно, что-то произносит. И мне, с трудом, но всё же удаётся прочитать эти слова по его губам:
«Нас… ждёт… лёд!..»
«Бинго! — думаю я. — Попал в точку! Уверен, он явно, что-то знает! Намного больше, чем сказали нам!»
— Павел! — это Батя бросает уже бортрадисту, и это отвлекает меня от мыслей. — Есть связь со станцией?
— Нет!
— Продолжай вызывать!
— Принял!
Павел глубоко вздыхает. Поправляет на шее ларингофон*.
(*Разновидность микрофона, который преобразует механические колебания кожи в области гортани (возникающие при разговоре) в электрический аудиосигнал. Что позволяет чётко передавать речь даже при сильном внешнем шуме).
Тот плотно прижимается к коже чуть ниже кадыка. Радист нажимает кнопку передачи на шнуре, который закреплён липучкой на рукаве его куртки, и начинает:
— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!
Его голос, усиленный и, слегка искажённый, отчётливо прозвучал в кабине самолёта, так, что даже наш штурман Илья, сидящий напротив радиста, невольно на него покосился.
— Павел, ты опять ларингофон криво надел? Я тебя, даже сквозь наушники, как по громкой слышу! — взрывается Батя, чуть повернув голову.
— Да? — Павел машинально поправляет датчик. — А, чёрт!.. Опять сполз. Сейчас поправлю!
Он сдвигает ларингофон обратно на гортань. Прижимает его поплотнее и повторяет свой вызов.
— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!
Его голос звучит тише, но, достаточно слышно для того, чтобы я, сидя в паре метров от Павла, мог всё услышать, впрочем, как и Зорин и Кимчи.
— Ну?! — не выдерживает Батя.
— Ничего! — кричит ему Павел.
— Продолжай их вызывать! Идём на снижение! Потом доложи на базу, что у нас продолжается сильное обледенение! Быстро теряем высоту!
— Принял! — выкрикивает Павел, и громко продолжает, уже не обращая внимания на вновь съехавший с места датчик ларингофона.
— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Приём!
Самолёт уже не дрожит. Он, будто стонет, вместе с металлом, который, того гляди, треснет, и начнётся разгерметизация!
Движки надсадно воют, работая на пределе своих возможностей.
Под нами сплошная ледяная пустыня. В конце апреля начинается полярная ночь. Если мы сейчас грохнемся, то нас уже не найдут, разве только организуют поисковую экспедицию уже в сентябре, когда этот мир очистится от тьмы, но нам-то будет уже всё равно.
Я гоню эти мысли прочь и только слышу, как радист снова и снова повторяет, как мантру:
— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!
Но ответа нет. Радиоэфир хранит могильную тишину, будто снаружи остались лишь одни мертвецы…