Кимчи, сняв куртку с пилота, закатывает рукав его свитера, и закрепляет манжету тонометра на его плече, на два-три сантиметра выше локтевого сгиба.

— Готово! — говорит он мне. — Качать, или ты Док сам будешь?

— Минуточку! — отвечаю я корейцу. — Сейчас!

Я постукиваю молоточком по запястью и колену Евгена, который все ещё находится в бессознательном состоянии, и похож на манекен.

— Рефлексы снижены, особенно с левой стороны, — комментирую я. — Почти не прослеживаются.

Я проверяю пилота, чтобы составить у себя в голове предварительную картину того, как организм человека реагирует на тварь внутри себя.

Какая будет реакция у нервной системы?

Повышается ли температура?

Как выглядит кожный покров?

И прочее, прочее, прочее.

Обычные заморочки врача-микробиолога, который уверен в том, что он находится в центре грядущей эпидемии, и ему нужно узнать, к чему готовиться.

Пока я этим занимаюсь, Дед, вместе с радистом и штурманом, поднимают тело бортмеханика с пола кабины и уже хотят вынести его в грузовой отсек, как я их останавливаю взмахом руки.

— Погодь! — я отвлекаюсь от Евгена и смотрю на мертвеца. — Положите его на пол прямо в проходе! Мне тоже нужно его осмотреть!

— Чего? — удивляется Дед. — Накой ляд оно тебе вообще нужно? Он же уже того, откинулся!

Механик, как обычно, за словом в карман не полез, и говорит первое, что пришло ему в голову.

— Ян, — жёстко говорю я механику, — выполняй мой приказ! Быстро!

В таких случаях, уж я-то хорошо это знаю, нужно гнуть свою линию и не давать времени на размышление. Всё, как было в Афгане. Обычно, это срабатывает.

А ещё, я не стал вдаваться в подробности, что именно я хочу проверить у Тимофея. Просто мне в голову, неожиданно, пришла одна мысль:

«Есть ли у него такая же метка, как и у Евгена? Если «да», то моя догадка насчёт экстра-вирулентности инфекционного агента верна и дело совсем дрянь!»

Пока ребята, пусть и нехотя, опускают бортмеханика рядом со мной, причём, то и дело бросая на меня недоумённые взгляды, я, лихорадочно, продолжаю думать:

«Если точки в зрачках это, — своего рода, «штамп» заражения, значит они должны быть у всех, кого затронуло это нечто. Даже у мёртвого!»

— Готово, Глеб! — холодно кидает мне Дед, осторожно положив голову бортмеханика на пол кабины, и, зачем-то, подложив под неё варежку.

От него, впрочем, как и от остальных полярников, буквально исходит волна… Нет, не ненависти ко мне, а вроде зарождающегося отвращения, словно я, на их глазах, собираюсь сделать, что-то уж совсем нехорошее, как расхититель могил. Без малейшего уважения к погибшему. Типа, глумлюсь над трупом их товарища.

Да… ужж…

Но я должен это сделать! Должен! Пусть даже и ценой уважительного отношения ко мне моих друзей, для которых, в данный момент, моё поведение кажется, чем-то странным, если не сказать больше, — сумасшествием.

«Ну, хватит об этом! — говорю я сам себе. — Время не ждёт! Самолёт быстро остывает и скоро температура здесь сравнится с наружной. Нужно поторапливаться!»

Я смотрю на тело, которое лежит у моих ног.

У меня в горле стоит тошнотворный ком, а сам я себя чувствую так, будто я собрался препарировать мёртвого человека, которого я хорошо знал несколько лет подряд.

Забиваю эти мысли куда подальше. Размышляю дальше:

«Так, Тимофей мёртв уже больше часа. Интересно, метка в его глазах, если она вообще там была, осталась или исчезла вместе с угасшим сознанием? А может быть она проявляется только у живого носителя, как признак активности этой твари внутри носителя?»

Вопросы вспыхивают и гаснут у меня в голове, оставляя после себя липкий холодок, чего-то мерзкого. Словно ты увидел кусок гниющего мяса. Странно. Обычно, раньше, за мной такого не водилось. А уже трупов я в своей жизни повидал немало.

Я подхожу к телу. Наклоняюсь. Руки чуть покалывает от мороза, их пробивает тремор, и я стараюсь это скрыть.

— Алтай, — говорю я Зорину, не поднимая головы, — дай мне фонарик!

— На, — отвечает он мне, совершенно не удивившись моей просьбе, точно он уже ждал этого.

Я беру фонарик и щёлкаю клавишей выключателя.

— Что ты собираешься делать? — настороженно спрашивает у меня Батя.

— Хочу проверить зрачки у Тимофея, — отвечаю я, пристально вглядываясь в восковое, будто обескровленное лицо бортмеханика. — Хочу убедиться… Хммм… — я тщательно подбираю слова, — в одной своей гипотезе.

Не дожидаясь ответа Бати, я быстро приступаю к делу.

Осторожно приподнимаю веко бортмеханика. Навожу на него свет. Луч выхватывает неподвижный и остекленевший зрачок, который уже начал леденеть на морозе.

У меня изо рта валит пар. Впрочем, как и у остальных.

Пальцы задубели. Не слушаются меня, и напоминают мне деревянные заготовки.

Приближаю луч света вплотную к глазу Тимофея.

Делаю это очень медленно, постепенно меняя расстояние и угол падения светового потока.

Вглядываюсь в зрачок и ищу метку, стараясь ничего не упустить.

Так проходит несколько секунд и, мне уже кажется, что метки нет, как…

Есть!

Вот она!

Я, почему-то, этому радуюсь, будто я обнаружил жемчужину. Ликование учёного-исследователя, который нашел подтверждение своей теории.

Вижу точку.

Крошечную. Идеально круглую метку в центре зрачка Тимофея. Чёрного цвета, будто это — капля нефти, застывшая в глубине его глаза. Она не исчезает при свете. Не смещается. Не изменяет своих размеров. Висит также, как и у Евгена.

«Значит… — я пытаюсь привести свои мысли в порядок. — Бортмеханик тоже был заражён. И то, что сидит у него внутри, никуда не делось. Оно, вот здесь. Совсем рядом. Вопрос лишь в том, эта штука до сих пор активна, или нет? Может ли она заразить человека? Чтобы на него ответить, нужно понять, как происходит инфицирование. Воздушно-капельным путём? Через кровь? Или, как-то иначе? Этого, пока, я не знаю».

Я, медленно, опускаю веко Тимофея, и выпрямляюсь. В кабине висит звенящая тишина. Мне кажется, что даже ветер, и тот затих. Все следят за мной.

— Ну? — Батя вопросительно на меня смотрит. — Нашёл чего?

— Неа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Ничего. Просто хотел исключить одну версию. Теперь можно отнести его в грузовой отсек.

Зорин смотрит на меня долго и пристально. Кажется, что он, о чём-то догадался. Или подозревает. Но говорить об этом не будет.

— Из-за чего он умер? — внезапно спрашивает меня Батя, точно не веря, что я сказал ему правду.

— Ты действительно, хочешь об этом узнать? — спрашиваю я Батю, понимая, какую игру он затеял.

— Да, — кивает мне командир.

— Ну, смотри, — как бы нехотя отвечаю я, и показываю на разбитую голову Тимофея, отметив про себя, что кровь, как-то уж слишком быстро запеклась и уже не течёт.

Продолжаю:

— Видишь у него на лбу большую гематому с разрывом кожи и глубокой тупой раной, как после удара молотком?

— Вижу, — на скулах Бати играют желваки. И я догадываюсь, что он, в данный момент, пропускает сквозь себя каждую секунду полёта перед авиакатастрофой. Проживает всё заново до самого удара Ил-14 об ледяные торосы.

То, что я задумал, жестоко, но Батя сам не оставил мне выбора. Нужно его привести в чувства, а то он будет заниматься бесконечным самобичеванием, а мне же нужен каждый боец в этой схватке!

— Смерть Тимофея, — я делаю упор на имени бортмеханика, — чтобы персонализировать мертвеца, — наступила из-за тяжёлой черепно-мозговой травмы. Судя по характеру повреждения — это был сильнейший удар головой об панель приборов, из-за вмятой внутрь обшивки самолёта. Одновременно с ударом он сломал себе шею, что привело, практически, к мгновенной смерти, — я выдерживаю паузу, и выдаю следующее, играя уже в свою игру: — Тимофей даже не понял, что с ним случилось. И… — я пристально смотрю в глаза Бати, — ему не было больно, а ты ничего не мог с этим поделать!

Если я, хоть немного, разбираюсь в психологии, а особенно в поведении людей в стрессовой ситуации, то моя последняя фраза, должна помочь Бате скинуть с себя чувство вины.

— Ты уверен, Глеб? — тихо спрашивает он меня.

Я ему не отвечаю, просто киваю.

Замечаю, как предательски заблестели глаза у Бати, и он быстро утёр их тыльной стороной ладони.

— За дело! Время! — я хлопаю в ладоши, чтобы вывести ребят из лёгкого ступора, в который они впали.

Дед с радистом и штурманом снова поднимает тело Тимофея с пола и уносят его в грузовой отсек.

Я же остаюсь стоять на месте, чувствуя, как у меня в груди ворочается тяжёлый ком.

Думаю:

«Если метка есть даже у мёртвого, значит она, не просто маркер, она — часть, чего-то большего. Может ли она быть неким маячком? Что-то вроде канала связи, который активен даже после смерти носителя? И… может ли мёртвый, быть… не совсем мёртвым?»

Мне становится не по себе от этой идеи.

Я провожаю взглядом ребят, которые уже вынесли тело Тимофея из кабины и бросаю взгляд на Батю, Зорина, Валька и Кимчи. На живых.

Размышляю дальше:

«Скорость заражения просто невероятна! Как это происходит? Как?! Передаётся ли это через контакт с инфицированным? Через вдыхание воздуха? А может быть, через органы зрения? Звучит безумно, не так ли?»

Мысли проносятся у меня в голове со скоростью молнии. Как пули. Буквально за несколько секунд, точно я их выплёвываю, нажимая на спусковой крючок калаша, целясь в своего врага.

Пока я думаю, я готовлю стетоскоп, и делаю вид, что проверяю его, чтобы купить себе еще немного времени.

«Или, хуже того, — предполагаю я, — через смерть? Что, если гибель носителя запускает, какой‑то скрытый процесс? Выступает неким ускорителем? Как выброс спор у гриба? Что, если смерть, — это не конец, а всего лишь переход из одного состояния в другое, а?»

Идеи так и сыплются из меня. Я отбрасываю одну, чтобы тут же ухватиться за другую.

Вспоминаю полярника, который сначала убил напарника, а потом сжёг себя. Будто выполнил некую программу, и, что‑то выпустил из себя, вместе с тем дымом? А ведь мы им дышали, как раз в тот момент, когда выпрыгнули из самолёта и эти клубы низко стелились над взлётной полосой. Ветер, как раз дул в нашу сторону.

Может быть, может быть…

Если это так, то все мы находились рядом с телом и уже подверглись новому воздействию. Дышали воздухом, которым дышал Тимофей. Касались металла, которого касался он. Стояли в том месте, где находился он. И уже получили свою дозу вируса, который находился в его теле. Типа, как радиоактивное заражение, через контакт с загрязнённым объектом.

Эта гипотеза имеет право на жизнь.

Но, пауза уже затянулась. Я сам сейчас веду себя, как чокнутый!

В этот момент в кабину возвращаются Дед, Павел и Илья, и я, сам от себя этого не ожидая, выдаю:

— Вы не снимали перчатки, когда переносили Тимофея?

— Нет, — медленно и настороженно отвечает Дед.

— Куда вы его положили? — я стараюсь не выдать голосом, что я взволнован.

— В спальник, — быстро отвечает штурман, — и застегнули молнию, и привязали его к полке, чтобы не упал с неё.

— Ты бы ещё сказал нам, чтобы мы его в плёнку завернули и синей изолентой перемотали! — злится Дед.

— Надо будет, — цежу я, — скажу!

Батя хмурится:

— Ты что, Глеб, совсем с катушек съехал?

Я пристально смотрю ему в глаза.

— Может быть, и так, — я обостряю ситуацию, — но, пока я не пойму, что произошло на станции, вы будете выполнять мои приказы!

Ребята смотрят на меня так, будто я действительно попёр против них.

Я уже и сам не пойму, что со мной происходит,

И, в этот момент, меня пронзает, будто ударом тока:

«Мертвец! Он нас меняет! Будто в нём, до сих пор, происходит, какая-то скрытая активность!».

***

Я закидываю эту идею в самый дальний закоулок своего разума. До лучших времён. Слишком безумно всё это звучит, и возвращаюсь к делам нашим грешным.

Нужно, как следует, обследовать Евгена, и постараться найти аномалию в его состоянии.

— Теперь, качай тонометр! — говорю я Кимчи. — Как я тебе, когда-то показывал.

Кореец начинает методично сжимать «грушу». Я же прикладываю металлическую «головку» стетоскопа к локтевому сгибу пилота. Ловлю точку пульсации плечевой артерии. Вставляю слуховые «оливы» в уши. И, в тишине, будто прямо у меня в голове, раздаётся приглушённое биение.

— Ещё немного, Кимчи! — командую я. — Так, теперь ещё на тридцать выше.

Стрелка манометра тонометра медленно ползёт по циферблату:

«140, 150, 160»

Мысленно отсчитываю я значения на приборе.

Кимчи мне кивает.

— Готово!

— Давай!

Я, плавно, приоткрываю клапан на тонометре. Воздух выходит со слабым шипением и стрелка медленно уходит влево.

Вслушиваюсь. Тишина… И, вдруг, я различаю чёткий и ритмичный стук. Первый отчётливый тон.

— Девяносто, — отмечаю я вслух, отметив значение на манометре. — Систолическое давление. Верхнее.

Стуки продолжаются, становятся глуше, теряют резкость. Я не свожу глаз со стрелки. Ещё несколько ударов, и последний, едва уловимый звук, словно тает в тишине моего сознания.

— Шестьдесят, — фиксирую я, вглядевшись в цифры на шкале манометра. — Диастолическое. Нижнее.

Снимаю манжету, и стравливаю остатки воздуха с тонометра.

Евген всё ещё выглядит, как мертвец, хотя он и живой. Ничего странного, применительно к его состоянию, я не заметил.

Вот только…

То, что находится у него внутри, может ли оно имитировать нормальность, чтобы ничем себя не выдать, а?

Отличная способность, чтобы выжить в экстремальной ситуации, и.… среди своей добычи.

— Девяносто на шестьдесят, — резюмирую я, поймав на себе напряжённые взгляды ребят. — Гипотония. При черепно‑мозговой травме это — тревожный сигнал.

Параллельно, я проверяю пульс на сонной артерии Евгена, прижав к ней подушечки среднего и указательного пальца, и засекаю время по своим часам.

— Пульс ритмичный, — монотонно говорю я так, чтобы меня хорошо слышал, стоящий рядом со мной Зорин, — около шестидесяти пяти ударов в минуту, но слабый. Кожные покровы прохладные, слегка липкие, — продолжаю я озвучивать признаки, как для протокола, прям чувствуя, как Зорин внимательно за мной следит, чтобы я его не обманул, и не накинул Евгению лишних баллов, которые отделяют его от возможности остаться здесь, или же от перехода на «Восточную».

— Кимчи, — говорю я корейцу, — подготовь бинты и антисептик. Будем обрабатывать ему рану.

Я специально стараюсь задействовать всех по максимуму, чтобы никто не остался без дела. Когда ты работаешь и выполняешь приказы, то нет времени на размышления. Именно то, что мне сейчас и нужно в данной ситуации.

— Так… так… — начинаю я, чтобы привлечь к себе внимание. — У Евгена черепно‑мозговая травма средней степени тяжести. Гипотония. Очень низкое давление. Признаков внутричерепной гипертензии нет. Возможно сотрясение, но, ничего критического! — это я уже добавил для Зорина, хотя и не уверен, что у пилота нет сильного ушиба мозга с кровоизлиянием. — При надлежащем уходе, он быстро пойдёт на поправку. Нужно его перевязать и срочно доставить на станцию. Алтай, — говорю я Зорину, — давай, включайся! Держи ему голову ровно, зафиксируй шею! Очень аккуратно, без резких движений!

Зорин наклоняется и осторожно поддерживает голову пилота. Я снимаю окровавленную повязку. Ткань прилипла к краям раны, и мне пришлось аккуратно отмочить её небольшим количеством физраствора из аптечки.

— Рана глубокая, — комментирую я все свои действия, опять же, чтобы вовлечь полярников и экипаж в действо. — Удар был по касательной. Кровотечение остановилось, видимо, само собой. Обрабатываю её антисептиком. Кимчи! Дай мне флакон с раствором хлоргексидина.

Кимчи протягивает мне флакон. Я обильно орошаю рану раствором. Жидкость, смешиваясь с запекшейся кровью, шипит, и образует розоватую пену.

Осторожно промокаю рану салфеткой. Проверяю края, нет ли там осколков кости и инородных тел. Всё чисто.

— Обработано, — говорю я. — Теперь, накладываем повязку! Валёк, дай мне бинт!

Я, вопросительно, смотрю на парня, одновременно поймав на себе удивлённый взгляд Кимчи, но он сразу же понимает, что я задумал.

— А?.. Чего?.. — парень, как обычно, тормозит, и мне нужно вывести его из этого состояния прежде, чем мы пойдём на «Восточную».

— Бинт мне давай! — рявкаю я. — Живо!

Валёк вздрагивает от моего окрика и это приводит его в себя. Если до этого он тупо стоял в проходе и иногда садился на сиденье штурмана. И, вообще, как бы находился не здесь, то сейчас он включается в общую работу.

— Держи, Глеб! — парень протягивает мне бинт, который он выудил из аптечки.

И я начинаю накладывать повязку, стараясь не давить на травмированную область головы Евгена.

Первый слой фиксирующий, вокруг головы, через лоб и затылок. Второй прикрывает рану. Третий закрепляющий.

Я бинтую пилота быстро, аккуратно, но плотно. Проверяю, не передавил ли я намотку, просунув под бинт указательный палец. С трудом, но он проходит. Значит, всё нормально.

— Так, — говорю, закончив с повязкой. — Теперь, аккуратно снимаем его с кресла и пакуем в спальный мешок. Дед! Принеси его из грузового салона, и куртку ещё захвати, и тёплых вещей побольше! Шарф там. Шапку! Он не будет двигаться во время перехода, и нам нельзя допустить, чтобы он обморозился!

— У меня есть свитер! — быстро говорит Илья.

Штурман бросается в свою коморку и возвращается с одеждой.

— А у меня, пуховые варежки!

Радист, не дожидаясь ответа, выбегает из кабины и приносит такие добротные рукавицы, явно сшитые на заказ.

В общем, все в деле. Все заняты. Включились по полной.

А я продолжаю руководить отрядом.

— Кладём его на бок! Да! Так! Осторожнее! Надеваем на него КАЭшку. Теперь в спальник! Алтай, поддерживаешь ему голову. Кимчи, помогаешь мне его перевернуть. Батя, держи ему ноги!

Мы аккуратно укладываем Евгена в спальный мешок. Кутаем его. Обкладываем со всех сторон тёплыми вещами. Надеваем ему на голову еще одну вязаную шапочку.

Я, ещё раз, проверяю у пилота пульс. Он ритмичный. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Слабый, но стабильный.

«Только бы избежать отёка лёгких и дотянуть до станции! — думаю я. — Иначе, нам его не спасти!»

Я снова бросаю взгляд на раненого, и… в этот момент, я замечаю у Евгена, кое-что странное, от чего кровь стынет у меня в жилах.

Его глазные яблоки за плотно закрытыми веками. Они едва заметно подрагивают, как если бы он водил глазами туда-сюда, из стороны в сторону.

С некой, математически выверенной периодичностью. Быстро и ритмично.

Вот так:

Раз, два, три. Пауза.

Направо, налево, снова направо. Остановка и снова по кругу.

Раз, два, три. Пауза.

Словно, кто-то их дёргает за невидимые нити.

Я задерживаю дыхание, наклоняюсь ближе, делая вид, что проверяю повязку. Присматриваюсь. Да, точно!

Теперь глаза вращаются вот так:

Вверх, вниз. Пауза.

Вверх, вниз. Пауза.

Как метроном. Точно подавая некий сигнал. Вот только, кому?!

А потом замечаю ещё одну деталь. Под кожей на виске, прямо над линией раны, слабо пульсирует тёмный узор. И это, — не сетка вен.

Тонкие линии, будто прочерченные чёрной тушью, складываются в симметричный геометрический рисунок. Типа паутины. Он появляется и исчезает, пульсируя в такт с подрагиванием глазных яблок.

Никто из ребят этого не заметил. Только я.

«Что это? — размышляю я. — Новая стадия заражения? Или оно начинает проявляться в открытую, пока мы уверены, что Евген просто без сознания?»

Я резко отступаю от пилота, будто это может передаться и мне, как зараза. Делаю вид, что я протираю очки. Поднимаю голову и пересекаюсь взглядом с Зориным.

Он смотрит на меня не мигая, и от этого взгляда веет, чем-то леденящим. Даже угрожающим. Так смотрит бойцовый пёс, перед тем, как на тебя броситься.

— Всё, закончили! — громко говорю я. — Теперь сооружаем носилки и выдвигаемся. У нас, каждая минута на счету!

А сам думаю:

«Кого же это мы потащим на станцию? Что у Евгена находится внутри?»