— Работаем быстрее! — командую я. — Раз, два! Взяли! Давай!

Мы, все вместе, прямо на руках, несём Евгена к выходу из самолета.

Со стороны это похоже на то, как будто жрецы тащат мумию. Вот только всё это действо происходит в Антарктиде. В минус семьдесят градусов за бортом, а на каждом из нас надето столько одежды, что зимой её хватило бы на несколько человек, где-нибудь в средней полосе СССР.

Ни охнуть, ни вздохнуть. Плёвое дело для трёх мужиков в обычном климате, здесь, в точке абсолютного холода, превращается в настоящую пытку для четверых.

Мышцы стонут от напряжения. Сухожилия, того гляди лопнут, а дышать так тяжело, будто ты уже пробежал марафон.

Любая физическая нагрузка множится на десять. И это мы еще не двинули на станцию по пути, где ты, то проваливаешься в снег чуть ли не по пояс, идя сквозь ледяные торосы, то пытаешься найти любое укрытие, чтобы спрятаться от шквалистого ветра.

— Пока кладем его на полку! — говорю я ребятам, когда до выхода из самолёта остается несколько шагов. Нам нужны носилки. Осмотрите отсек. Ищем всё, что подойдёт, чтобы их быстро сделать!

Ребята расходятся. Я же наблюдаю за состоянием пилота, чтобы, если что-то пойдет не так, успеть вовремя среагировать.

Но, я сам себя обманываю. Это — скорее всего, некий карантин. Я хочу оградить отряд от Евгена, будто он — прокажённый, и приму на себя удар первым. Опять же, если, что-то пойдет не так. Например, он…

Мне не приходит в голову ничего путного. Решаю для себя, что буду действовать по обстоятельствам. А там, как пойдёт.

По отсеку разносятся чертыхания и негромкий говор. Каждый занят своим делом, что мне было и нужно. Так проходит минуты три.

Полярники и экипаж даром время не теряли. Они возвращаются с «уловом».

Зорин нашел две длинных металлических трубы, длиной метра в два, уложенных вдоль борта. Видимо, — это были остатки, какой‑то ранее разобранной конструкции.

Кимчи обнаружил свёрнутый рулон брезента и несколько ремней от креплений для груза.

Валёк вытащил из-под обломков ящиков несколько целых деревянных планок.

Дед нашел моток крепкой верёвки, а Батя вместе с радистом и штурманом, открутили от борта одну из откидных полок.

— Отлично, — киваю я. — Алтай и Дед, привяжите деревянные планки к полке, наподобие ламелей, как у кровати, через каждые тридцать-сорок сантиметров. Затем примотайте этот лежак к металлическим трубам. Это будут типа жерди, за которые мы и возьмемся. Кимчи, расстели между ними брезент и пришнуруй его края ремнями к трубам. И мы привяжем к этим носилкам Евгена. Батя, Илья, Павел, — обращаюсь я к командиру, штурману и радисту, — когда мы закончим, вы первые вылезаете из самолёта и примите его у нас. Так сказать, передадим вам раненного из рук в руки.

Я, уже по привычке, командую ребятами, как если бы это было моё армейское отделение, хотя изначально планировалось, что, когда мы высадимся, то главным станет Зорин.

Чрезвычайная ситуация всё расставила по своим местам. Здесь нужен человек с антарктическим опытом и медицинским образованием, иначе можно таких дел наворотить.

И Зорин не возражает такому раскладу. Пока не возражает... Явно смекнув, что вмешиваться сейчас, — себе дороже, и он может похерить всё дело, а вот уже на станции, когда мы её запустим, можно будет и покомандовать.

Работа идёт быстро.

Зорин и Дед скрепляют планки и привязывают их к полке, а уже её к трубам.

Валёк им помогает.

Я и Кимчи раскатываем брезент и пришнуровываем его к полке, соорудив нечто вроде кокона, куда можно засунуть Евгена в спальнике, а затем нести его на «Восточную».

— То, что надо! — говорю я, рассматривая, что у нас получилось.

А получились у нас примитивные, но очень прочные и надёжные носилки, способные выдержать вес человека. Одновременно, достаточно лёгкие для переноски их вместе с пилотом.

— Будем тащить Евгена попеременно, — продолжаю я. — Нас, как раз, восемь человек. Разбиваемся на две четвёрки. Дед, ты будешь в группе Бати, вместе с Ильей и Павлом, чтобы силы были примерно одинаковые. Кимчи, Валек, Алтай, вы вместе со мной. Возвращаемся обратно по нашим следам, если их ещё не замело. И.… — я осматриваюсь, — забираем из самолета всё, что нам может прямо сейчас пригодиться на станции. Неизвестно, когда мы сможем прийти сюда ещё раз. Исходим из того, что «Восточная» обесточена и заморожена. Что там с генераторами и провиантом, тоже неизвестно. Слишком тяжёлое не брать! Только самое необходимое на первые часы пребывания на станции. Вещи, припасы и прочее. Складываем все в рюкзаки и каждый тащит своё! Всем все понятно?

Я ставлю задачу перед отрядом, как перед боевым выходом. Четко обозначив цель и решение. Сказывается мой опыт нахождения за «речкой».

Ребята молчат, никто не возражает, хотя я командую даже Батей, а он старше меня, лет так на двадцать.

Все, также молча, принимаются за дело.

Валёк собирает тёплые вещи. Сматывает два спальных мешка, несколько шерстяных одеял, положив в них запасные рукавицы и шапки. И у него получается такой баул, которые он стягивает ремнями.

Кимчи, кто бы сомневался, находит еду, распотрошив один из разбитых ящиков.

Он выуживает оттуда несколько банок тушёнки, сухофрукты, концентраты с супами, чай, сгущенку, сухари, с десяток плиток шоколада и, до кучи, вытаскивает металлическую фляжку.

Взбалтывает её, проверяя, что она полная. Быстро откручивает крышку и нюхает содержимое.

— Спиртяга! — хмыкнув, произносит кореец. — Пригодится, если нужно будет сделать компресс, или растирание при высокой температуре. Ведь так, Док?

Кореец смотрит на меня вопросительно.

— А ты, столько дотащишь? — отвечаю я ему вопросом на вопрос.

— Дотащу! — отвечает мне Кимчи. — Куда я денусь!

И я знаю, что кореец мне не врёт. Он, как тот муравей. Если нужно, может нести столько, что диву даешься! И откуда в нем берётся столько сил?

— Если что, – в разговор вступает Дед, – я ему помогу!

— Здоровяк явно лыбится под маской и делает характерный знак колдыря, щелкнув себя пальцами по горлу.

Я, в шутку, показываю Деду кулак, и мы продолжаем лихорадочные сборы.

Батя подтаскивает к выходу ящик с аварийным комплектом. И достаёт из него красный сигнальный фонарь, ракетницу с пятью выстрелами, компас и карту местности.

Я, оставив Евгена без присмотра, его состояние стабильно, проверяю аптечку и добавляю к ней обезболивающие, антибиотики, противоожоговые мази, и перевязочные пакеты, которые я достал из-под сиденья Евгена.

Ещё раз осматриваю грузовой отсек. Проверяю, не забыл ли я чего.

Забираю несколько запасных аккумуляторов для фонаря и, к своему удивлению, нахожу тот самый термос с горячим чаем, который, как я думал, был у Кимчи. Я же собственными глазами видел, как он прятал его за отворот КАЭшки. А тут, на тебе! Вот он! Валяется между сиденьями! Обронил он его, что ли?

Термос чудом уцелел при авиакатастрофе. Как раз, будет ещё один подгон для Кимчи.

Пора!

Обвожу взглядом отсек ещё раз, уж точно в последний, и…

«Что за нах?..» — думаю я, и возвращаюсь к кабине.

— Батя, — я подхожу к командиру, который, и мне это показалось странным, роется вместе радистом и штурманом среди навигационного оборудования самолёта.

На мгновение замираю, наблюдая, как экипаж, действуя синхронно, зачем-то пытается открутить рацию, которую вот так просто, на раз-два, не демонтировать, и, тем более, сейчас нам не дотащить.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира, и он от этого вздрагивает. — У нас нет на это времени!

Он поднимает глаза, как и Павел с Ильёй. Снова синхронно!

Взгляд у него потухший. Усталый, опустошённый. Как у человека, видевшего что‑то, чего бы он не хотел бы видеть.

— Отойдём? — говорю я Бате, пока остальные заняты паковкой вещей, перед отходом на станцию. — Поговорить надо!

Мне снова пришла в голову мысль, и я, чувствуя себя сыщиком, провожу своё внутреннее расследование.

Он мне кивает, и мы с ним заходим в кабину.

Батя становится ко мне вполоборота, кладёт руки на спинку кресла, а я застываю в проходе.

Вдохнув, начинаю, решив зайти с козырей. Так сказать, сразу дать в лоб.

— Ты почему нам сигнал после аварии не подал? — бросаю я Бате. — Пока мы шли, мы всё время ждали ракету, чтобы не сбиться с пути.

Командир тяжело вздыхает. Его пальцы сжимают обивку кресла с такой силой, что она проминается.

Так проходит несколько секунд, и, наконец, Батя мне нехотя отвечает:

— Не мог, — шепчет он. — Не до того было!

— Почему? — я подаюсь вперёд. — Евгена вы же успели забинтовать! Ты, что увидел?

Батя молчит. Моргает, будто прогоняя видение. Потом говорит тихо, так, чтобы услышать это мог только я:

— Перед тем, как мы упали, я успел глянуть в боковое стекло. И там…

Он выдерживает паузу. Я же жду.

— Там… — Батя сглатывает вязкую слюну. — Там, снаружи, всё было не так, как должно было быть. Всё было не на своих местах. Словно мир перевернулся. И люди…

— Люди? — искренне удивляюсь я.

— Да! Люди! — горячится Батя, чего за ним обычно не водилось. — Я увидел их на мгновение! На секунду! Там были люди, или же нечто, что мне их напомнило. Они двигались не так, как мы. Как будто они шли не сами. Будто кто‑то, дёргал их за ниточки, как марионеток. Движения у них резкие, неестественные. И тишина! Представляешь, Глеб? Абсолютная тишина, хотя там, с той стороны, бушевала метель. А тут, будто выключили все звуки, а затем эти люди исчезли! Испарились, словно их там и не было!

Меня поразила речь Бати. Он так никогда не разговаривал. Построение фраз. Интонация. Сами слова. Если бы я не знал, что передо мной находится КВС — человек, с которым мы собаку съели в Антарктиде, то я ни бы за что не поверил, что это — на самом деле, — он, а не что-то, что пытается его скопировать так топорно и неуклюже.

Мысли ворочаются у меня в голове, как тяжелые мельничные жернова.

Мне всё время кажется, что от меня ускользает, какая-то мелочь. Вещица, благодаря которой я пойму, что за чертовщина здесь происходит.

— Ты уверен? — спрашиваю я Батю. — Может быть это были последствия от удара, или из-за сотрясения?

— Уверен! — резко отрезает Батя. — Я больше десяти лет в Антарктиде! Я знаю, как выглядят люди. А те, снаружи, выглядели, не как люди. Просто были на них похожи, как пустые оболочки, которые наполнили тем, что тебе нужно в данный момент.

Батя смотрит мне в глаза. И я понимаю, что он не бредит. Не сошел с ума. Он действительно, что‑то видел. И это что-то, напугало его до усрачки!

Его! Батю! Который не боится ни чёрта, ни дьявола!

Проверить это можно только одним способом — выйти наружу, что мы и собираемся сейчас сделать.

«Наружу, — думаю я, — туда, где притаился скрытый враг! Туда, откуда для нас обратной дороги уже нет!»

— Ладно, — я выпрямляюсь. — Сейчас, нам не до этого!

— Ты мне не веришь? — Батя смотрит на меня так, будто я его предал.

— Потом ещё поговорим об этом! — уклончиво отвечаю я. — А теперь нам нужно быстро дотащить Евгена на станцию. Он ранен, и долго здесь не протянет!

— Да… Конечно… — Батя несколько раз кивает, будто возвращаясь в реальность и пытаясь избавиться от сна. — Ты прав, Глеб. Но…

— Что? — я вскидываю голову, а Батя, пристально и, не мигая, смотрит мне прямо в глаза, а затем выдаёт:

— Если там, на «Восточной», и правда, что‑то не так… — он понижает голос до шёпота. — Может быть нам не стоит туда идти, а? Может быть лучше переждать здесь? Пока буря не утихнет? Пока не придёт помощь?

И, от этих слов, у меня по спине снова пробегают мурашки, также, как и тогда, когда меня обдало жидким холодом!