Ночь на одиннадцатое июня выдалась безлунной, и это было первое, что пошло по плану.

За Чёрной косой чистая вода сжималась в полосу шириной в две баржи. Слева тянулась песчаная гряда, намытая половодьем, справа торчали коряги на мелководье, и всякому судну, идущему снизу, приходилось здесь переходить на самый малый ход. Ночевать под косой считалось у бывалых волжских матросов последним делом. Дно там песчаное, якорь в нём не держится, и судно за ночь стаскивает вниз по течению. Вода к утру спадает, отмель прирастает, и баржа, вставшая с вечера на глубине, к рассвету сидит на дне. Ниже косы река заворачивает назад, к берегу, и подхваченное ею судно разворачивает поперёк и тащит боком на песок. Свернуть при этом некуда, и на мель садится не одна баржа, а весь караван.

Именно поэтому место и годилось. Выбирал я его не для ночёвки, а для драки, и годилось оно по двум причинам сразу.

Первая заключалась в том, что в такую стоянку верят. Ловушка держится на одном: противник должен прийти туда и тогда, куда и когда мы его позвали. Значит, место выбираю я, а подсунуть его надо так, чтобы в выборе не заподозрили недоброго умысла. В рейсовом плане, известном казанскому покупателю, стояло, что караван встанет на якорь под косой и тронется с первыми лучами, и тот, кому эта строчка попадётся, прочтёт её как чужую оплошность.

Вторая причина заключалась в том, что это место связывает подошедшего. Судно на якоре стоит неподвижно, и людей можно развести по бортам и по берегу загодя, а не бегать с ними по палубам в темноте. Попробуют нападающие уйти вверх, придётся идти против течения мимо нашего же каравана и подниматься дальше в реку, где им негде укрыться и незачем быть. Остаётся вниз. Значит, перекрывать надо одно направление. Вот и выходило, что подойти к нам можно одной лишь дорогой и уйти тоже, потому что свернуть тут некуда.

Так мы и поступили.

Связка шла за буксиром «Ёрш» и состояла из трёх барж: одной с солью и двух наливных. Главной наживкой шла концевая, названная в том же рейсовом плане баржей с основным объёмом: её можно было расстрелять проще всего, а случись что, её отцепили бы, не разбирая всю связку. Топливо в ней хранилось настоящее, до последней тонны, иначе её опознали бы с воды раньше, чем подошли на выстрел. Людей сняли с неё ещё засветло, кроме одного человека. Фонарь на носу оставили гореть, на корме бросили ведро и брезент, и со стороны она выглядела так же беспечно, как все прежние.

Гвардейцев я с вечера посадил укрыл под косой, у самой воды, где лодкам врага предстояло встать. Камыш там стоял стеной, уходя вниз чуть не на километр, так что спрятать в нём можно и роту. Иначе было нельзя: эти ублюдки на борт не полезут, будут бить издали и уйдут, а с палубы до них не дотянуться ничем кроме огнестрела. Нам же они нужны живыми.

Криоманты сели в те же лодки, что и гвардейцы: у них была важнейшая задача, а начни кто бить по камышу, пуля нашла бы сперва выставленный барьер.

Место для лёжки вычислялось без всякой хитрости. Бьют налётчики всегда по наливной, а концевой у нас шла как раз она, и примерное расстояние, отмеренное вниз по течению от её борта, ложилось в одну и ту же точку.

На баржах остались гидроманты, на буксире — матросы. У каждого каната посадили одного с топором на случай, если дело всё-таки обернётся скверно. Двадцать шесть бойцов, шестеро волжан, два гидроманта, два криоманта. Дементий обошёл всё это дважды и остался доволен.

— Не уйдут, Ваше Высочество, — ухмылка появилась на его лице. — Если я хоть что-то в этом понимаю, никак им не уйти!

Обходить своих перед боем я начал тысячу лет назад и не бросил до сих пор. Шагая, я запоминал лица на случай, если кого-то из них больше не увижу. Красивых слов при этом не произносил, потому что незачем: просто делаем свою работу, пафосные речи тут не нужны.

Макар, спускаясь в лодку, держал в руках очки ночного видения и не знал, куда их деть. Эти очки Сазанов делал по образцу тех, что носит Марья Брагина, только проще и без хитростей с жизненной аурой, чтобы ускорить изготовление. Стекло собирало любой свет, какой находило: свет звёзд, блики на воде, отблеск жести. Из этого оно складывало серую зернистую картинку без теней. Мои гвардейцы и без того видели в темноте благодаря улучшения Зарецкого. Разница между «вижу» и «вижу за полтораста метров» обошлась мне в три круглосуточные смены артефакторской мастерской в Бастионе, и я считал, что взял дёшево. Одну пару из этой партии отдали Шадрину, хоть он и не гвардеец: работать ему предстояло по тому, чего с баржи не разглядишь.

За прошедшие века в устройстве засады не изменилось почти ничего. Сидеть тихо, дать подойти, отрезать пути к отступлению. Разве что одежда изменилась на более удобную. В непромокаемой куртке лежать в кустах гораздо комфортнее.

Дементий перебрался ко мне в начале второго.

— Триста метров, Прохор Игнатьевич. Четыре лодки.

Шли они ровно и медленно, выключив двигатели. Это их и подвело. Человек, девять раз сделавший одно и то же и девять раз ушедший целым, на десятый идёт по накатанной, расслабившись.

Я дал им приблизиться.

На сорока метрах лодки развернулись поперёк течения и встали. Ни крика, ни крючьев, ни попытки притереться к железу. Стволы автоматов навелись на цель.

Защитную стену воды вдоль борта баржи Аким Шадрин поднял раньше, чем они успели выстрелить. Простоял он там с вечера ради этого и ждал не моей команды, а вот этой самой секунды.

Залп целиком ушёл в напитанную магией воду и не смог её пробить. Всплески легли полосой шириной в две ладони, один к одному, а ведь стреляли с качающихся лодок в темноте.

Дальше у них по плану полагалась вспышка взрыва, но её не последовало, и сбило их это сильнее любого ответного огня. Эти секунды замешательства я и забрал себе.

— Пошли! — рявкнул я.

Источник света они себе так и не создали, и работало это на нас: у моих на глазах были очки, а у них только лунный свет.

Оба криоманта в этой засаде имели ранг Мастера, как и оба гидроманта. На эту ночь хватало и Мастеров: перегораживать реку никто не собирался. Зимин положил ледяную гряду поперёк течения ниже лодок, и вода за ней покрылась коркой, прихватив винты у тех, кто уже начал разворот. Фёдор Марков, криомант из «Северных Волков», седой в висках и молчаливый, наращивал ту же гряду от её конца к середине реки и достроил её до самого берега, обеспечивая прямую дорожку моим бойцам. Вниз по течению врагам хода не осталось. Единственная щель вела не на волю, а на мелководье, где глубины по колено.

Шадрин выдержал все три залпа и после этого не сделал за ночь больше ничего. Второй гидромант Тихон Плахов отработал по лодкам. Волной он не бил, зато поднимал её под самые борта, разворачивая лодки боком и сбивая с них тех, кто ещё держал оружие. За эту работу я потом выписал ему премию.

Гвардия понеслась к цели, молчаливо и сосредоточенно. Никаких дурных завываний и улюлюканья.

В апреле ситуация вышла обратная: бандиты лезли к нам на палубу, и всё, что от нас требовалось, стоять и отбиваться. Эти рвались прочь, и убивать их не следовало. Мёртвый враг был бесполезен и не отвечал ни на один вопрос.

На моих глазах один додумался быстрее прочих. Он наставил автомат на бегущих бойцов, но я успел раньше: спусковой крючок ушёл у него из пальцев струйкой жидкого металла. Прыгнувший со льда гвардеец схватил его за шиворот и вбил лицом в борт лодки, ломая нос и зубы.

Ждать новых попыток я не стал. Железа у них в руках хватало, и я снял его разом, со всех четырёх лодок: у ружей выворачивало стволы, затворы вылетали в воду, клинки размякали и, обратившись в полосы металла, выскальзывали из кулаков. Кому-то при этом распороло ладонь, кому-то вывернуло кисть, и жалеть об этом я не собирался. Человек без железа не зарежется и не застрелится, а мне нужны были те, кого можно допросить.

Ближнюю лодку взяли у меня на глазах. Ерёмин прыгнул на неё с трёх метров. Двое противников полетели за борт, ударившись о лёд, третий успел развернуться и получил локтем в челюсть с такой силой, что её своротило набок.

— Ну и как он будет говорить⁈ — не выдержав, рявкнул я.

— Виноват, вашбродие! — заорал Никифор, выпучив глаза.

— Ерёмин, не дуркуй! — тут же гаркнул на него Дементий.

Заняло всё секунд десять. Вражеские лодки к тому времени уже тащили на песок, и бойцы, стоя по колено в воде — лёд потрескался, вылавливали сброшенных и подавали наверх поштучно, ругаясь так, что опытные по этой части матросы на барже крестились.

К половине третьего на песке лежали девятнадцать человек. Двое были тяжело ранены. Живыми дались не все, и щадить особо боевитых никто не собирался. Кто лез врукопашную с веслом или булыжником, того клали на месте: перекроенный снадобьями человек бьёт быстро и сильно, иногда не успевая придержать руку. Другие в попытке сбежать уходили под воду сами, и в чёрной воде между льдом и мелью вытащить успевали не всякого.

Первое, что я увидел при свете костров на косе, это руки.

Речному человеку мозоли набивают весло и сеть, а у этих все девять пар рук были сбиты одинаково. Ботинки стоптаны на один манером. Одежда с чужого плеча, гражданская, только подогнана по фигуре и подшита изнутри, чего мужик с драным зипуном делать не станет. В лодках, вытащенных на песок, всё лежало по местам: вёсла у борта, канат в бухте, ни объедков, ни тряпья, ни бутылки.

Ватага живёт в мусоре и уходит, бросая половину своего добра. Эти пришли на работу и собирались вернуться домой к семьям.

Костров, если по-хорошему, жечь не следовало вовсе, только выбирать не приходилось: двое тяжёлых среди раненых узников лежали в мокром, и до больницы им было не дожить. Лекарь возился с ними у самой воды, а остальных посадили на песок в ряд, спинами к реке.

Допрос я начал сам и вёл его буднично, без нажима.

Поначалу не сказали мне ничего.

Это рассеяло последние сомнение, что передо мной могут быть обычные ватажники. Речной разбойник на допросе торгуется. Он врёт, путается, валит на атамана, набивает себе цену, обещает показать стоянку и просится в услужение. Эти не выдумывали баек, не изображали рыбаков и не спрашивали, что с ними будет. Они держали язык за зубами и храбрились. Связанного рано или поздно везут куда-то дальше, а по дороге всякое случается. Иногда ведь и бегут… Их специально учили молчать и ждать.

Старшего я определил не по годам и не по одежде, а по взглядам остальных, косившихся на него всякий раз, когда я подходил ближе. Присел перед ним на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне.

— Кто вы такие? — спросил я негромко.

Императорская воля не ломает и не мучает. Она вынимает ответ раньше, чем человек успевает решить, отвечать ему или нет, и в этом вся её мерзость и всё её удобство.

— Береговая стража Астраханского княжества.

Двое рядом дёрнулись. Один задохнулся и попытался перебить старшего, и ближайший гвардеец легонько огрел его прикладом. Просто чтобы не забывался.

— Особый отряд? Сколько вас?

— Особый. Двадцать восемь человек.

— Командует?..

— Капитан Звягин.

— Капитан здесь?

— Был. В четвёртой лодке.

Счёт Дементий свёл ещё до света. Девятнадцать лежали связанными, семь мёртвых вытащили из воды, одного унесло течением. Ещё двоих недоставало, и одним из них оказался капитан.

Куда они делись, не знал никто, и Императорская воля тут ничем не помогла: она достаёт из человека то, что он видел, а в такой каше не видел никто и ничего. Обоих могло убить шальной пулей или ударом, утянув под лёд. Могло вынести на стрежень и унести к дельте вслед за тем, кого не достали баграми. Был и третий вариант: от дальнего края ледяной гряды до камыша под косой метров сорок мелкой воды, а в зарослях человека не найдёт и собака.

Если сотник всё-таки ушёл, то в Астрахани узнают о случившемся, и узнают скоро. Что ж, это ничего не меняло.

Дальше я спрашивал пленников по одному, а Дементий записывал, едва не ломая карандаш.

Приказ им дали простой. Груза не брать вовсе, добычу не трогать, судно не угонять. Бить в наливную ёмкость и уходить, не дожидаясь, чем всё кончится. Отдельным пунктом велено было постараться не оставлять свидетелей, потому что случившееся должно выглядеть либо как разбой, либо как несчастный случай по вине пьяного шкипера.

Наводки приходили готовыми. Номер связки, номер баржи, место ночёвки. Иногда и осадка. Откуда они брались, им не сообщали, а спрашивать в береговой страже не заведено.

Уходили всегда в одно место. Вниз, в дельту, к казённой пристани у ерика, где лодки принимают без вопросов и в тот же час выводят из воды. Одежду складывают в мешок и сжигают, людей отправляют в казарму. Ни в Царицын, ни в Ахтубинск они не совались никогда: чужая земля, чужой государь, служилому человеку там делать нечего.

Счёт с момента начала операции они вели сами, и сошёлся он с нашим до последней запятой: пять выходов начиная с двенадцатого мая, три против моих караванов и два против чужих. Причём те сожгли для отвода глаз, и на этом вся их хитрость кончалась.

Дементий за моей спиной перестал писать. Он не сказал ни слова, я только слышал, как он дышит. Вспоминал он не баржи, а павших товарищей.

Я поднялся и отошёл к воде.

Месяц я гонялся за врагами, пропадавшими в тумане, и всё это время не происходило ничего волшебного. Они не растворялись, а возвращались домой. Разбойник прячется, потому что ему негде жить в цивилизованном обществе, а солдат идёт в казарму или к жену, и найти его нельзя ровно потому, что он не прячется.

При мысли об Астрахани с Вадбольским ни удивления, ни злорадства я не почувствовал. Крестовский ведь на днях доложил мне слова Хованского про сотрудничество с южным князем, так что оставалось только подтвердить этот факт с обратной стороны. Злее я к тому часу быть уже не мог.

Оставалось спросить последнее, и я вернулся к костру.

— Кто приказал?

— Наш капитан.

— Ему кто?

— Начальник береговой стражи.

— Имя.

— Генерал Жемякин.

Имя мне естественно ничего мне не сказало. Остальные пленники подтвердили то же самое.

Больше никто ничего не знал. Ни приказа, ни князя, ни княжеского человека они не видели. Начальник береговой стражи получает жалованье в Астрахани и служит её государю; на этом сведения кончались, до нынешней ночи ничего сами по себе не доказывая.

Весь юг работает через прокладки и посредников, и это мне выложили ещё зимой, на допросе Хлудова. Хозяин ставит между собой и делом столько людей, сколько нужно, чтобы в случае беды откреститься от любого из них.

Небо над косой начало сереть.

* * *

В Угрюм я вернулся вертолётом и собрал у себя троих: Коршунова, Петра Павловича и Артёма.

Протоколы допросов, составленные на месте, лежали на столе, и вслух их никто читать не собирался.

Первым заговорил Стремянников-старший. Он подтянул к себе стопку, выровнял её ребром ладони и начал с того, что было ему явно неприятно.

— Ваше давление на пленников доказательством не станет, Ваше Высочество. Это вы знаете и без меня. Скажу про остальное.

— Крылов подтвердит, что они не лгут.

— Крылов — ваш служащий, а его вывод нельзя подтвердить ничем, кроме его же дара. Вашему слову поверят и без Крылова, тут я не спорю. Только поверить и доказать — разные вещи: против государя нужна улика, которую возьмёт в руки посторонний. Слово захваченного солдата против слова целого князя стоит мало.

Он поднял палец.

— Вы взяли рядовых, а рядовые — это мелкие сошки, увы. Приказ им отдавал не князь, а начальник береговой стражи. Значит, между ими и Вадбольским целых два слоя. Астраханский князь отопрётся от пленников первым же делом. Скажет, что таких в его страже не числится, что они уволены в январе или дезертировали в марте, и подаст бумагу, в которой именно так и записано. У него на юге любую бумагу оформят задним числом, и обойдётся она дешевле миски супа. Можно сослаться на то, что солдаты получили приказ от генерала, но с учётом тех бумаг, это не поможет, да и от генерала Вадбольский при необходимости откажется тоже. Скажет, что тот превысил полномочия, проявил самоуправство, уже отстранён и отдан под суд.

— А коалиция Одоевской этим воспользуется.

— Непременно. Они вывернут всю ситуацию наизнанку. Вооружённый отряд Великого князя в чужих водах, два десятка чужих подданных в темнице, ни одного свидетеля со стороны. И некоторые Бастионы это подхватят.

Он сложил руки на животе и замолчал.

Артём подвинул мне свой лист, не дожидаясь вопроса.

— По потерям. Потерь нет вовсе: обе баржи-наживки целы, ни одной пробоины, ни одной тонны в реку. Майский расчёт Германна можно убрать в стол, он не понадобился.

Коршунов дождался паузы и озвучил итоги по второму каравану, за безопасность которого отвечали гвардейцы под командованием Натальи.

— Второй караван, Прохор Игнатич. Она взяла их выше Дубовки в ту же ночь. Схема сработала без единой осечки: выход перекрыли льдом раньше, чем они развернулись, баржу отстояли, шестерых взяли живыми. Без вашего разоружения пришлось положить самых дерзких.

Родион дошёл до второго листа.

— Показания полностью совпадают с полученными при вас.

Договорил он коротко. Люди, которых взяла Наталья, вышли к той самой барже, которая значилась основной в рейсовом плане царицынского покупателя. Напали они именно там, где в том же плане была назначена ночёвка. Мои гости пришли по казанскому рейсовому плану, к казанской барже и прямиком на нашу стоянку. Каждая ложь ушла по своему адресу и по нему же вернулась.

Выходит, наводки Астрахани давали оба князя.

— По Мамлееву есть ещё одна находка, — сказал Коршунов. — Встреча с людьми Одоевской у него состоялась ещё в апреле, теперь это подтверждено вторым источником. Он к ним не примеривается. Он к ним уже примкнул.

— А Хованский?

— Тот, как и сообщил Крестовский, платит таким способом за транзит. Мимо Астрахани его нефть в Баку не попадёт, и за проход он платит не только деньгами, но и сведениями. Он делает это не из злобы, Прохор Игнатич. Просто платит дань.

Как будто бы мне от этого должно быть легче.

Я подошёл к окну.

С продавцами выходило и вовсе скверно: договоры исполнены до последней тонны, и ни один из четверых не сорвал ни единой поставки. По меркам Содружества они не нарушили ни одного закона, юридического или тем более нравственного. Просто Хованский с Мамлеевым весь май передавали врагу сведения о моих караванах, потому что у княжества нет постоянных друзей и постоянных врагов, есть только постоянные интересы.

Стена за стеной, и каждая сложена не из вражеской дьявольской хитрости, а из правил и законов.

Злость моя к тому времени улеглась. Месяц назад, на песке ниже Ахтубинска, рядом с телами троих погибших гвардейцев, она ещё жгла меня изнутри. Теперь от неё остались только угли и неоплаченный счёт, который следовало предъявить.

Я повернулся к столу и сказал два предложения.

— Раз по закону мы ничего сделать не можем, ни с Астраханью, ни с Казанью, ни с Царицыном…

Пётр Павлович наклонил голову, соглашаясь.

— Значит, будем действовать вне закона.

Артём поднял на меня глаза и тут же нервно опустил. Коршунов не шевельнулся вовсе, и я знал, что он ждал этих слов со вчерашнего вечера.

Оправдываться я не стал ни перед ними, ни перед собой. Решение это я принимал не в горячке и не впопыхах: перебрав все варианты, я не нашёл ничего, а мои люди страдают и будут страдать дальше, пока против них ведёт необъявленную войну тот, против кого закон бессилен. Цену такого решения я сознавал в полной мере.

Смешнее всего было то, что всю весну я вёл эту войну по закону. Судился в Переславле, вытряс право преследования у камышинского князя, а потом заключил такие же соглашения ещё с четырьмя и радовался, что защищаю свои интересы, не поднимая войска и не теряя репутации. Добивался я всего этого не зря, но сегодня всё это мне просто не помогает.

С Мамлеевым и с Хованским я поступлю по-разному, и оба горько пожалеют о своих решениях.

— Родион, зови Лихачёву и Крестовского ко мне сегодня же. Задачу поставлю сам.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

— Что делаем с пленными?

— Всё ещё плывут.

— Держать под охраной, кормить, целителя к тяжёлым. Живыми нужны все до одного.

К вечеру Лихачёва и Крестовский стояли у меня в кабинете, и разговор занял всего восемь минут.

* * *

В Астрахани день князя Аксентия Евдокимовича Вадбольского начинался в половине девятого, и всегда одинаково.

Сквозь шторы проникало ровно столько света, чтобы в спальне сохранялся мягкий приятный полумрак. С реки тянуло прохладой — единственной за весь день: к полудню город раскалялся, как печь. Поэтому утренними часами князь дорожил особенно. Простыни были из Европы, тончайшие, менялись через день. Под потолком лениво вращался артефактный вентилятор, самостоятельно генерирующий прохладный воздух, и тень от его лопастей ползла по резной спинке кровати.

Он проснулся сам, без стука и без будильника, и первые минуты не открывал глаз.

Порядок этот сложился у него лет двадцать назад. Сначала полежать неподвижно. Потом потянуться всем телом, с хрустом, чувствуя, как расправляется спина и уходит скованность из плеч. Потом сладко, до слёз, зевнуть.

Дальше полагалось думать о вкусной еде, и завтрак нынче обещал быть хорошим. С вечера привезли живых раков и молодую спаржу. Повар грозился подать яйца по-голландски, белый хлеб с солёным маслом и сёмгу. Кофе будет на веранде, под тентом, с видом на воду. К одиннадцати приедет управляющий с портовыми ведомостями. Это скучно, зато после обеда можно заехать в дом на Каспийской, где его ждёт Жанночка, где ему всегда рады и где никто не заводит разговоров о делах.

Вадбольский улыбнулся и потянулся ещё раз, длинно и с удовольствием.

Повернув голову, он почувствовал щекой что-то мокрое.

Рядом лежало что-то тёплое и тяжёлое, и князь, ещё не проснувшись, подумал, что горничная опять оставила на постели свёрнутый плед. Он приоткрыл один глаз.

На соседней подушке, в четверти аршина от его лица, лежала отрезанная человеческая голова.

Глаза её были открыты.

Крик, который у него вырвался, слышали на первом этаже.