Теплоход сбавил ход за две сотни метров до нас и подвернул к моему сдуну левым бортом, без суеты и без единого лишнего оборота машины. Матросы приняли концы, между палубами лёг короткий сходень, и по нему, удерживаясь за леер, перешёл ко мне хозяин судна.

В одном Киндякову не откажешь: перейдя ко мне на борт, он отдал себя в мои руки. Здесь его не прикрывали ни охрана, ни маги, чьё присутствие чувствовалось на борту, и, захоти я его убить, помешать мне было бы некому. Половина князей Содружества на такое не решилась бы никогда. Особенно в напряжённых условиях, в которых состоялись эти переговоры.

Вблизи князь Симбирска и Сызрани и Ставрополя-Волжского оказался ровно таким, каким я его себе и представлял по докладам Коршунова. Лет пятидесяти, среднего роста, сухой, как щепка, коротко стриженный, с сединой и проплешиной, не очень убедительно прикрытой зачёсанными набок волосами. Светло-бежевый пиджак был сшит на заказ и стоил, надо полагать, дороже всего, что было в гардеробе всех моих гвардейцев вместе взятых, а вместо сорочки с галстуком под ним сидела тонкая тёмная водолазка, какую в Содружестве пока мало кто решается носить. Ни перстней, ни цепочки, ни монограммы на манжетах пиджака, зато на запястье сидели изящные часы. Одевался этот человек дорого и заметно.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он и коротко наклонил голову.

— Максимилиан Платонович, — я ответил ему тем же.

С собой он захватил лишь одного помощника, сухого лысого человека с плоской чёрной книжицей, и тот встал у сходни, не доходя до нас десяти шагов. Мои гвардейцы стояли у надстройки, не приближаясь. На середине палубы я велел загодя поставить стол с кувшином холодного чая, благо тёплая погода располагала к подобным напиткам, и два стула, и больше между нами ничего не было, только голая палуба и вода вокруг.

— Садитесь, князь. Разговор недлинный.

Он сел, положил руки на стол и стал ждать. Я толкнул к нему папку.

— Показания Аксакова. Читать не обязательно, вы и так знаете, что в них.

Собеседник всё-таки открыл папку. Листал он быстро, цепляя глазом только цифры и даты, и на четвёртой странице закрыл папку и отодвинул её обратно.

— Ватаги нанимал я, — сказал он. — Отпираться тут значило бы не уважать ни ваше, ни своё время. Из тех головорезов, кого я посадил на топливный паёк, часть ушла в самостоятельное плавание и взялась грабить всё, что попадётся. Ваши люди их выжгли, и претензий у меня к вам нет.

Признал он ровно то, что и так было доказано бумагами, и не сказал ни слова сверх того, но меня такая пародия на «искренность» не устроила.

— Дальше.

— Дальше позвольте предположить вслух, — Максимилиан Платонович сцепил пальцы. — Допустим, некий город на этой реке ищет себе заступника. Город богатый, с биржей и элеватором, и заступник ему нужен прежде, чем к нему придут враги. Искать он будет в Угрюме, потому что больше негде. Если это уже случилось, я предпочёл бы услышать об этом от вас, а не от своих людей через месяц.

— Аничков ко мне не обращался, — равнодушно ответил я, не видя смысла играть во все эти придворные игры.

— Хорошо, — сказал он и замолчал на секунду дольше, чем следовало.

Он мне не поверил. Проверить мои слова ему было нечем, а на моём месте он и сам ответил бы так же.

— Тогда предположим другое. Допустим, Угрюм этой весной понёс на реке убытки. Вины второй стороны в том нет, но она готова помочь, по-добрососедски. Назовите сумму, и через неделю она будет у вашего казначея.

Вместо ответа я просто качнул головой. Попытка купить меня вызвала непроизвольный зевок.

Заставить его сказать правду я мог одним негромким приказом. Пока человек говорит сам, приказывать ему незачем, и я ждал. Если слишком привыкаешь к одному инструменту, теряешь гибкость ума и возможность находить альтернативные решения.

— Тогда та же сторона предложила бы вам не деньги, — осторожно добавил он. — У неё накопились неплохие запасы горючего, а оно в этом году особенно в цене. По себестоимости смогли бы забрать, сколько увезёте, до конца года.

Вот это было серьёзное предложение. Горючего мне не хватало с осени, он знал это не хуже меня и предложил ровно то, за чем я гоняю караваны через полстраны.

— Нет.

Киндяков расстегнул пиджак и промокнул платком лицо. Затем, чтобы выгадать паузу на размышления, отпил чая. По нему прямо читалось, что он не понимает, в какую сторону следует вести беседу дальше.

— Теперь послушайте меня, Максимилиан Платонович, — сказал я. — Самара мне не нужна, и вставать между вами и Аничковым я не собираюсь. Звал я вас по другому делу.

Он ждал, затаив дыхание.

— С двенадцатого мая мои наливные баржи больше не пытаются захватить, а сразу уничтожают. Подходят ночью, бьют по ёмкости издали, груза не берут и растворяются на реке. Трое моих людей уже сгорели заживо. Я думаю, что это вы. И поверьте мне на слово, в ваших же интересах убедить меня, что это не так.

Тишина держалась долго, а лицо собеседника пошло пятнами, когда он понял, что именно стоит на кону. И всё же, самоконтроль возобладал, и он сумел взять себя в руки.

Где-то ниже по течению работала машина сухогруза, и было слышно, как она меняет ход.

— Ваше Высочество, — выговорил наконец Киндяков, перейдя совсем уж на официоз, — позвольте предположить ещё раз. Допустим, есть человек, который планирует включить чужое княжество в свои владения.

Не перестаю поражаться умению современных дворян сформулировать любую пакость обтекаемым образом. Не «вести захватническую войну», а «включить чужое княжество в свои владения ». Смотри не перепутай… И не то что бы мне так уж претила идея подобной войны, ведь тысячу лет назад я и сам захватил добрых три четверти собственных владений таким образом. Просто вещи надо называть своими именами.

— Человек этот не хочет, чтобы о его затее знали раньше времени, — продолжил симбирский князь, — и оттого не двигает своих солдат, а нанимает всякую шваль, которой не жалко. И платит ей не деньгами, а соляркой, и не сам, а через посредника, от которого при необходимости тоже можно отказаться. Всё это делается с одной целью, чтобы в Содружестве на среднюю Волгу не смотрели вовсе. И вот такой осмотрительный человек берёт и жжёт баржи Великого князя, то есть своими собственными руками привлекает внимание Угрюма к происходящему на реке. Это похоже на трезвый расчёт?..

— Довод хороший. Вот только пока что это просто слова.

Он развёл руками и начал перечислять.

— Тогда посмотрите, кому эти пожары выгодны. Первое: мои караваны шли по той же реке и в те же ночи, что и ваши, и ни один не пострадал. Спросите в любой конторе на реке. Будь происходящее моей работой, я для отвода глаз спалил бы и пару своих барж. Иначе на реке сложили бы два и два раньше вашей разведки. Второе: страховщики подняли ставки для всех, кто ходит Волгой, и мой полис подорожал одним из первых. За горящие суда я каждый месяц плачу из своего кармана. Вы называете это выгодой?

— Ни первое, ни второе вас не обеляет. Караваны у вас были бы целы в любом случае: невиновному их жечь незачем, а виноватый просто пожалел денег на прикрытие. Второе значит ещё меньше. Надбавку страховщики взяли со всех, кто ходит по Волге, и с того, кто жжёт, тоже, если он хоть что-то возит. У вас три города и на подходе четвёртый, а подобная наценка против этого мелочь, о которой стыдно говорить. Вы доказали одно: вам это в убыток. Убыток не оправдание, Максимилиан Платонович. В убытках сейчас все прибрежные княжества.

Киндяков замолчал.

— Назовите сумму, — сказал он через минуту. — Любую. Я заплачу.

Платить он предлагал уже в третий раз за вечер, и ждать дальше стало нечего, потому что эта беседа стала мне в тягость.

— Да уберите вы свои деньги. Если баржи жгли вы, я даже армию собирать не стану. Домой вы просто не вернётесь.

Он не сказал ничего. Лицо у него осталось прежним, вежливым и внимательным, а дыхание сбилось, и правую руку он убрал со стола на колено. Взвешивал он, надо думать, не мои слова, а чужие судьбы: и белгородского князя Юсупова, погибшего в прямом эфире, и воронежского Дашкова, оставшегося с контрибуцией и без уже почти захваченного княжества. Счёт у него вышел коротким.

— Я не жёг ваши баржи. Клянусь!

Первый раз за вечер он сказал что-то без «допустим».

— И штурма Самары не будет. Не будет вовсе, ни в этом месяце, ни в следующем. Своего хлеба у Аничкова нет, а всё, что через него поступает, приходит по воде. Лодки мне нужны не для драки. Они стоят на реке затем, чтобы к Самаре по воде не приходил груз. К июлю его сместят собственные бояре, и они придут ко мне сами, и я возьму город без единого выстрела.

Он перевёл дыхание.

— И боялся я не Аничкова, Аничков мне не страшен. Я боялся, что в Угрюме посмотрят на среднюю Волгу раньше срока и вся моя работа кончится ничем. Вы на неё теперь и обратили внимание. Из-за того, кто жжёт ваше горючее, я получил ровно то, чего…

Я ему почти поверил, и «почти» меня не устраивало. Проверка его слов заняла бы недели, а трое моих людей уже погибли.

— Максимилиан Платонович, — перебил его я.

Он поднял голову, и я добавил в голос Императорскую волю, не повысив его.

— Вы уничтожали мои наливные баржи?

— Нет, — слова вышли раньше, чем он успел решить, отвечать ли.

— Знаете, кто это делает?

— Нет, — второй ответ дался ему тяжелее первого. Губы он разлепил через силу, как человек, которому чужая рука залезла в глотку, и на висках у него выступил пот.

След от Киндякова не тянулся никуда, оборвавшись впотьмах.

— Забудьте последнюю минуту. Её не было.

Он моргнул и договорил слово, на котором я его оборвал.

— … избегал.

— Верю, — сказал я. — Вы смогли меня убедить.

Молчали мы недолго. Двое сидели на общей реке и считали одно и то же: сколько на ней ещё осталось места для всех заинтересованных сторон. Он забирал землю хитрыми схемами, я — иначе, и когда-нибудь нам предстояло сойтись, но уже без стола между нами. Однако сегодня этого не хотел ни он, ни я.

— Симбирск не помешает Угрюму в устье Волги, — произнёс он наконец. — Что бы вы ни задумали. Если ваши войска пойдут вниз мимо моих владений, они пройдут их так, будто нас там и вовсе нет.

— Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял.

— Этого довольно.

Союзом ни один из нас это не назвал. Мы оба понимали, что срок жизни у этой договорённости ограниченный. Киндяков поднялся, застегнул пиджак и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сухим и крепким, как у человека, привыкшего таскать не только лишь бумаги.

— Позвольте напоследок ещё одно предположение, Ваше Высочество. Про вас говорят, будто вы умеете спрашивать так, что не соврёшь. Я весь вечер этого ждал и, признаться, готовился. Так и не понял, почему вы не стали…

— Досужие сплетни, — отмахнулся я.

— Так и думал, — согласился он.

У сходни он обернулся.

— Прохор Игнатьевич, тот, кто на вас нападает, знает эту реку лучше вас.

— Ему это не поможет.

Теплоход отчалил, развернулся по широкой дуге и пошёл вверх. Полоса дыма ещё долго лежала на воде, а я стоял у поручня, пока её не размыло.

Общий пожар на реке разоряет всякого, кто с неё кормится, и в этом Киндяков оказался прав, но пожара как такового не было вовсе. За май на Волге случилось пять таких нападений, и три пришлись на мои караваны. В те же ночи по тому же маршруту прошли десятки чужих судов и дошли невредимыми. Два оставшихся случая вполне могли стать отвлекающим фактором.

Если так, выходило, что жгут не реку, а меня одного. Противнику требовалось, чтобы движение по Волге не прекращалось, совсем как Киндякову.

Это не сужало круг подозреваемых, но это меняло саму постановку вопроса. До сих пор я искал того, кому выгодна вставшая река, а такого на Волге не имелось вовсе. Теперь искать следовало того, кому выгодно, чтобы по реке ходили все, кроме меня.

И искать их следовало вниз по течению. Право преследования ватажников я вытряс из пяти князей, начиная с камышинского, и на бумаге оно накрывало всё, от Балакова до Царицына. Ниже его бумага теряла свою силу, а уходили они каждый раз именно туда, и в тумане даже ворон терял их из виду. Я выторговал себе право ровно там, где оно было мне нужнее всего.

Артёма Стремянникова я поднял магофоном в тот же вечер, ещё с палубы, не дожидаясь берега, и потребовал от него не убытки, а бумаги: накладные, коносаменты, фрахтовые записи по всем караванам, в которых пострадали мои баржи, с апреля и по сей день.

Он принёс в поместье папку к утру и начал, как всегда, с извинения за то, что не смог раньше.

— Я взял всю статистику по нашим судам. С начала мая наших караванов прошло одиннадцать, сгорели три. Во всех трёх шло горючее, что для нас берут Казань и Царицын. Восемь остальных везли, купленное на имя Твери и Нижнего Новгорода. Их не тронули вовсе.

Дальше всё разворачивалось само. Топливо я беру не напрямую, а через соседей: они выкупают его по старым договорам, бумага выписана на них, их имя и их фрахт стоят в накладной, а мне горючее уходит потом и с наценкой. С воды все караваны выглядят одинаковы. По какому договору взято горючее в трюме, ни один человек на берегу не скажет. Выбирали, однако, не наугад. Восемь караванов от двух покупателей дошли целыми, три от двух других сгорели все. Значит, во всей цепочке ровно один человек знает, что топливо с этих барж пойдёт в Угрюм, и человек этот — покупатель, на которого бумага и выписана.

Коршунов, услышав эту информацию, почесал бровь.

— Ядрёна-матрёна, слишком точное совпадение, Прохор Игнатич, но само по себе ещё не доказательство. То, что казанский с царицынским князем стоят в бумагах, ещё не сажает их за один стол с бандитами. Пока у нас на них ничего, кроме логики и арифметики.

— Согласен. Поэтому проверять будем всех четверых для порядка. И для этого закажем через каждого по новой партии, но с зазором по времени. Понял, кого послать?

— Раису с Матвеем, — сказал он без малейшей задержки. — Если надо тихо и быстро, лучше не сыскать.

* * *

В Твери Раиса Лихачёва провела две ночи и не нашла ничего.

Дворец княгини Разумовской стоял в старом кремле, и охрана в нём была поставлена лучше, чем в иных банках, но против тенеброманта её ранга это значило немного. Раиса вошла в изнанку у наружной стены, а вышла уже в галерее второго этажа, где тени лежали ровно и никого не смущали. Варвара Алексеевна работала за полночь, и занималась денежными вопросами: кредитная линия Торжку, залоги, поручительства и разбор сметы, в которой миниатюрная женщина с каштановым узлом на затылке отыскала подчищенную строку и заставила своего казначея объяснять её стоя. Сомнительной переписки или иных улик не нашлось ни в кабинете, ни в конторке секретаря.

Проверка Нижнего Новгорода досталась Матвею Крестовскому и заняла полтора дня. Демидовский двор кишел приказчиками, и злых собак на нём держали не для красоты, только сидели они на коротких цепях у ворот, а рыжий кот прошёл к чёрному крыльцу вдоль дальней стены, и никто на него не оглянулся. Вечер метаморф отлежал на сундуке в передней, где обсуждали облигации и новый участок железной дороги, ночью обернулся человеком и перебрал в конторе подшивки, а под утро выбрался тем же путём. Топливом магнат торговал охотно и наценку задирал без всякой неловкости, потому что дружба дружбой, а табачок врозь. Про то, что информация сливается на сторону, в его бумагах не было даже намёка.

Царицын встретил Матвея жарой и вонью мазута от нижних причалов.

В княжеский особняк Крестовский вошёл поутру, и это время суток он выбрал сам, не из удобства, а по расчёту. Про подагру Демьяна Саввича на пристанях знали все, как и то, что в эти часы к нему не суются даже доверенные сподвижники, а раз не лезут свои, то и чужих глаз поблизости не будет. Кот прошёл вдоль стены, поднялся по внутренней лестнице, скользнул в приоткрытую дверь и улёгся на шкаф в углу кабинета, уткнув нос в лапы.

В первый день ничего интересного не произошло, зато утром второго Хованский разбирал счета. Рослый, тучный, с багровым лицом, он сидел боком к столу, вытянув больную ногу, и перстни на его пальцах постукивали по столешнице всякий раз, когда приказчик называл очередную цифру.

— Астраханские документы за майский транзит, Ваша Светлость. Причальный сбор, стоянка под перевалку, лоцманские, шестеро суточных. Итого выходит на четверть больше апрельского.

— На четверть⁈

— На четверть, Ваша Светлость.

— Они хоть вдвое поднимут, Игнат, а принять придётся. Мимо Астрахани моя нефть на Каспий не выйдет, и торговаться мне нечем, — Хованский подвигал ногой и поморщился. — Дальше.

— Дальше приписка. Просят, как всегда, дополнить информацию.

Приказчик сказал это ровно, не поднимая головы, и князь так же ровно ответил, глядя в столбец:

— Из последней партии три наливные баржи уходят к угрюмскому покупателю. Номера впиши все три, и осадку впиши тоже. Вечером передашь тем же порядком.

Ручка заскрипела. Разговор на этом не остановился, и никто из двоих не сказал ни слова о том, зачем это нужно. За приписку взялись, как берутся за пошлину: она стояла в счёте, значит, её оплачивали.

Хованский стукнул ладонью по столешнице и проворчал себе под нос:

— Деньги, деньги, а сверху ещё и доноси им…

— Про соль ещё, Ваша Светлость.

— Про соль допиши, что за простой платить не будем, пусть ищут дурака в другом месте.

Дальше пошли пенька, пошлины и тяжба за Котовскую слободу, и больше в это утро ничего сказано не было.

Матвей пролежал на сундуке ещё четверть часа, потом сошёл вниз и выбрался на улицу через кухню. Выводов из услышанного он не делал, потому что посылали его не за этим. Задача его была принести слова в том виде, в каком они прозвучали, и он повторил их про себя дважды, чтобы не потерять ни одного.

Казань обошлась дороже.

Князь Мамлеев говорил мало и не при слугах, подслушивать у него было нечего. Раиса пошла искать бумаги. Канцелярия занимала весь нижний ярус восточного крыла, писари сидели там до полуночи, а после полуночи в коридоре ставили ночных сторожей. Она вошла между двумя обходами сторожа и работала в полном мраке, не нуждаясь в источниках света — преимущество тенебромантии.

Торговая переписка лежала в общих подшивках и не представляла интереса. Раиса взялась за приходные книги.

Нашлось там две записи. В мае на счёт казначейства поступили крупные суммы, обе без указания за что. Ни товара, ни подряда, ни услуги за этими деньгами не стояло. Обе записи прошли по статье прочих поступлений, куда сваливают всё, чего не хотят прямо называть.

Магофон лежал в кабинете князя, в запертом ящике стола. Раиса открыла на нём журнал вызовов и отмотала к началу весны. Говорил казанский государь помногу и со всеми подряд, и почти каждый номер был подписан именами. Кроме одного. Этот значился, как «Волжская пеньковая контора». По нему говорили дважды.

За пару дней до поступления денег. Оба раза.

Уносить бумаги или магофон она не стала. Пропажу заметили бы к обеду, а с ней заметили бы и то, что во дворце кто-то был. Раиса переписала своей рукой даты, суммы, номер магофона и название конторы, после чего убрала всё на прежние места.

На обратном пути, у самой лестницы, ей встретился сторож, и встретился некстати: фонарь он поднял чуть раньше, чем она успела уйти в тень, поэтому ей пришлось отшатнуться за угол. Мужику было под шестьдесят. Щурился он подслеповато и без всякой тревоги, уверенный, что показалось. Она стояла в двух шагах от него и слышала, как тот сопит.

Год назад из этого коридора старик бы не вышел. Раиса знала это про себя точно, без всякого самообмана. Знала она, и что после такого убийства ей было бы легче ровно на одну ночь, а потом опять тяжелее. Она отошла назад и ушла изнанкой сквозь стену, оставив старику его вахту.

* * *

В начале июня я собрал совещание у себя в кабинете.

Коршунов положил на стол доклады Раисы и Матвея, Артём принёс свою папку, Германн — расчёт по остаткам, а Дементий приехал точно к сроку и всё совещание просидел, пытаясь сделаться меньше, комплексуя из-за своего не шибко опрятного вида. Бумаги я им пересказывать не стал: они их уже прочли.

— Ясности нет, — начал Родион. — Есть двое, на которых указывают косвенные улики, но этого мало. Установить за ними слежку?

— Нет. Подозреваемых двое, и оба у нас покупатели. Два каравана уже запланированы: казанский и царицынский. Вот на них и проверим обоих.

Германн поднял голову.

— Но там ведь топливо настоящее?..

— Настоящее. Пустая баржа сидит высоко, и это видно с воды за полкилометра. Тот, кто на нас нападает, пустышку опознает раньше, чем подойдёт на выстрел, и в ловушку не полезет. Придётся рискнуть.

— А врём тогда в чём? — спросил Дементий.

— В частностях. Про то, чей груз, соврать нельзя, зато можно наврать про всё, чего с берега не разглядишь. Первое: в какой из барж внутри связки идёт основной объём. Второе: где караван встанет на ночёвку. Обе эти вещи знает только покупатель, и обе он получит от нас в письменном виде, вместе с фрахтовой запиской. Казанскому напишем одно, царицынскому другое, и посмотрим.

Коршунов начал улыбаться примерно на середине моего объяснения.

— И встанем мы, стало быть, там, где написали.

— Именно. Ударят по цели, названной в казанском источнике, значит, течёт оттуда. Ударят по царицынской, аналогично. Ударят по обеим сразу, что тоже возможно, значит, разбираться будем с обеими протечками, и тогда мне станет ещё проще.

Германн переложил бумаги и назвал цену ровным голосом человека, который сосчитал её сразу:

— Две связки по три баржи в каждой, из них четыре наливные, Прохор Игнатич. Даже если сгорит по одной в каждой, убыток выйдет такой, что июньскую заявку Гаврилова Посада я закрою на две трети, а Фишеру придётся ждать до августа. Если же сгорит больше…

— Понял.

— И ещё одно, Ваше Высочество, — сказал Дементий. Он смотрел не на меня, а на свои колени. — Люди на этих баржах будут настоящие, как в ту ночь под Ахтубинском.

Про троих он не сказал ни слова сверх этого, и больше не требовалось. Имена сейчас вырезают на стеле, и в комнате их знал каждый.

— Знаю, лейтенант. Плачу и эту цену. Разница в том, что в прошлый раз мы платили ни за что, а теперь получим имя врага и, надеюсь, улики. Дальше слушайте задачу, она у нас обратная той, что была в апреле.

Я разложил перед ними карту плёса.

— В первом бою они лезли к нам сами, и вся работа делалась на судне: гвардия встречала их у борта и клала на месте. Эти на палубу не поднимутся вовсе. Работают они с дистанции и уходят, ни разу не притираясь к нашим бортам, значит, встречать нам некого, и ловушку надо ставить не на судне, а на воде. Держится всё на одном: возможность отхода надо отрезать в первые секунды. Вот как мы поступим…