Парой дней ранее, поздним вечером, Раиса Лихачёва и Матвей Крестовский стояли в кабинете Великого князя в Угрюме и слушали, что от них требуется.

Вопрос Раиса задала в конце, когда все распоряжения уже были отданы.

— Мы всё равно заглянем к астраханскому князю, — Раиса не стала тянуть. — Отчего не кончить заодно и его?

— Он нужен живым.

— Ваше Высочество, второй раз нас так близко могут и не подпустить.

— У меня на него есть расчёт, — Прохор не поднял головы от карты. — Объяснять я его не стану.

Больше она к этому не возвращалась. В прошлом году она поступила бы иначе, по-своему, однако за случившееся тогда уже поплатилась допуском: отстранённая от службы, она попала к менталистке и вернулась к делам только после исцеления. За это время с Раисы слой за слоем сняли всю броню. Ходить туда снова она не собиралась, поэтому спорить с прямым приказом не имело смысла. Да и раз государь сказал, что враг пригодится живым, значит причина имеется, и это не слепая прихоть.

Матвей вовсе ничего не спросил. Ему хватило того, что ехать предстояло вдвоём с женой, а не порознь.

В Казань они вошли ночью с воды, оставив машину резидентуры в трёх километрах от кремлёвской стены. Двор казанского князя охраняли в два кольца: наружные караулы стерегли ворота и стену, внутренние — крыльцо, коридоры и лестницу в жилую половину. Кроме того, были псарня и ночной дозор с фонарями, обходивший двор каждые три четверти часа.

Матвей пошёл первым, в кошачьем облике. Псы его учуяли, но шума не подняли, привычные к котам, коих при кухне обитало немало, и дозор прошёл мимо него дважды, не сбившись с шага. Внутренние караулы он миновал по карнизу, и открыла ему окно на галерее жена, скользнув сквозь изнанку внутрь здания. Дальше за дело взялась Раиса, и с этого момента видеть их было некому.

Мамлеева взяли в его собственной спальне, не потревожив даже его спящую жену, благодаря тому, что Лихачёва сразу утащила цель на изнанку. Крикнуть он не успел, дёрнуться — тоже, и на галерею они вынесли обмякшее тело, связанное по рукам и ногам, и завёрнутое в его же покрывало. Протащив изнанкой мужа и пленника до самой стены, Раиса потратила изрядно энергии, но к рассвету все трое были уже за километров вниз по течению, в заброшенном лодочном сарае на протоке, присмотренный людьми Коршунова ещё в мае.

Допрос вышел коротким. Казанскому правителю влили «Болтуна» и поставили рядом записывающий магофон. Дальше зелье сделало всё само, так что давить на него не понадобилось. Скользкий, улыбчивый, друживший в жизни только с выгодой, он и здесь принялся торговать: называл суммы и тех, с кем встречался в апреле в Брянске, обещал важные бумаги и деньги, перечисляя людей княгини Одоевской поимённо.

Раиса слушала и не перебивала. Ей нужен был лишь один факт, и он его озвучил: сведения о барже, несущей в связке основную часть груза, он передавал Волжской пеньковой конторе, которая по его мнению являлась прикрытием астраханской резидентуры.

— О планах Астрахани ты знал? — повторила она, чтобы услышать это второй раз.

— Догадывался, — с готовностью подтвердил Мамлеев, который всё ещё считал, что идёт торг.

Больше от него ничего не требовалось.

Раиса выпрямилась, и по одному этому движению казанский правитель понял всё.

— За что?.. — растерянно спросил он в пустоту и не получил ответа.

Застывшая улыбка ещё держалась у него на лице, а глаза уже метались от неё к двери и обратно. Он начал предлагать деньги, назвал сумму, назвал вдвое большую, предложил поместье и во второй раз пообещал свидетельствовать против Одоевской, сбился и стал повторять «постойте» — быстро, тонко, без единой паузы. В этом «постойте» не было уже ни правителя, ни торга, ни крупного княжества, а был обыкновенный человеческий ужас, какой берёт всякого, кто дошёл до края и заглянул во мрак.

Своих ножей Раиса доставать не стала. Она отошла от стула и коротко повела подбородком, передавая дело мужу; прежняя смаковала бы такое собственноручно, а после трое суток ходила бы сама не своя.

Матвей вынул клинок из Сумеречной стали, вспомнил на миг трёх сгоревших гвардейцев, своих сослуживцев, и обошёлся двумя сильными ударами. Первый достался Мамлееву в сердце, чтобы человек не мучился дольше нужного. Князь дёрнулся всем телом и обмяк, и «постойте» оборвалось на середине слова. Второй удар пришёлся уже мёртвому: голову предстояло везти отдельно, а Сумеречная сталь идёт сквозь кость, как сквозь рисовую бумагу. Звук вышел короткий и шуршащий. После него в сарае сделалось так тихо, что с протоки донёсся плеск рыбы.

Матвей вытер клинок об одежду мертвеца и только тогда посмотрел жене в лицо.

— Хороший удар, — сказала та.

Голову уложили в один из тех ящиков с колотым льдом, в которых по всей Волге возят рыбу.

В астраханский дворец они вошли в третьем часу ночи. Посты внутренней стражи там стояли плотнее, чем в Казани, и толку от них было ровно столько же. Матвей задержался у кровати дольше, чем требовалось, разглядывая спящего князя с бородкой, подстриженной по столичной моде.

— Приказ… — одними губами произнесла Раиса.

Он кивнул и вышел первым.

* * *

Крик оборвался сам собой, потому что в лёгких кончился воздух.

Вадбольский рванулся прочь от подушки, спиной вперёд, запутался в простыне, смёл её с кровати вместе с собой и рухнул на пол между изголовьем и стеной. Оттуда он и полз, отталкиваясь пятками, пока не упёрся лопатками в резную панель. Простыня осталась намотанной на бёдра; руки тряслись так, что стащить её он не сумел. Его дважды вырвало на ковёр. После этого дышать стало чуть легче, а трясти начало сильнее.

В дверь ломился камердинер. Князь заорал, чтобы тот убирался, и собственного голоса не узнал.

Смотреть туда снова он не хотел и посмотрел, потому что не смотреть оказалось невозможно. Лицо он узнал сразу, хотя виделись они всего однажды, прошлой весной в Москве на торжествах, где казанский улыбался всем подряд и всем подряд что-то обещал.

Дальше Аксентий Евдокимович соображал быстро, и от сделанных выводов к горлу снова подкатила тошнота.

Казанского князя с ним связывало ровно одно: передача информации о том, какие из барж, по документам идущих в Казань, на деле свернут на Муром, а оттуда пойдут дальше, во Владимир. Никаких других дел между ними не было и быть не могло, значит, убрали его именно за это. А раз убрали, то наверняка предварительно вытащили из него и кому он эти сведения сбывал. Кто-то миновал караулы и запертые двери, положив это на соседней подушке, пока он спал и видел чудесные сны.

Никакого послания при голове не имелось, но оно и не требовалось: всё было ясно без слов.

Через четверть часа Аксентий Евдокимович сумел встать и привести себя в порядок. Ещё через четверть потребовал к магофону царицынского князя и говорил осторожно, без имён, потому что привычка беречься сидела в нём глубже страха.

— Наш общий друг из Казани покинул свой пост, — выдавил он в трубку. — И не сам. Дальше считайте сами.

Хованский помолчал и спросил, откуда это ему известно.

Отвечать Вадбольский не стал. Царицынский правитель расплачивался с Астраханью тем же товаром, что и казанский князь, значит, придут и за ним; пусть узнает сейчас и пусть спит вполглаза. Не остаться одному в такое утро — вот единственное, чего князю по-настоящему хотелось, но Жанночка сейчас бы не помогла, а только усугубила ситуацию.

Вторую новость принесли тем же утром.

Капитан Звягин, вернувшийся один, с обожжённой рукой и без отряда, доложил всё, что мог. Следом пришло уточнение с низовьев: взятых астраханских бойцов не перебили — их везут вверх по реке под охраной.

Вот тут князя и осенила простая мысль, доступная всякому, хоть раз державшему человека у себя в подвале: время у Платонова есть, умельцы найдутся, и рано или поздно говорить начинает любой. Так бывает всегда. Пленники его не назовут, ведь они с ним не контактировали. Зато каждый скажет, где получал жалованье и в какой казарме спал, а этого хватит, чтобы отряд назвали астраханским. И тогда искать станут уже не солдат, а того, кто им платит.

Из этого следовал ещё один вывод, и действовать требовалось немедленно. К нему вошли в спальню и вышли, не потревожив ни одного караула, значит, войдут и во второй раз, и ждать этого осталось недолго.

Страшило его в первую очередь иное, и в этом он признался себе прямо, стоя посреди спальни, куда больше входить не собирался. Пугали его до дрожи в коленях те, кто стоит за брянской княгиней. Пока твоё участие остаётся тайной для противника, ты полезен заграничным партнёрам. Стоит противнику узнать твоё имя, и от тебя избавятся, чтобы оборвать след. Голова на подушке означала: до Вадбольского уже добрались.

Значит, подчищать надо всё, до чего он успеет дотянуться, и подчищать прямо сейчас, пока есть возможность. Самый длинный хвост тянулся вверх по реке: захваченные бойцы оставались единственными, чьи показания могли вывести следствие на него.

На деле убивать их было незачем. Привычного прикрытия хватало: слово государя всё равно стояло выше показаний его бывших солдат. Гибель арестантов лишь потребовала бы новых объяснений, а посланный за ними отряд мог вывести следствие на самого князя.

Ещё полчаса на раздумья, и Вадбольский понял бы это сам, но человек, обнаруживший ночью на подушке чужую голову, не способен рассуждать хладнокровно и логически. Страх требовал немедленного действия, и князь подчинился ему, не успев задуматься о последствиях.

Знал он при этом немного и всё из одного источника.

Капитан Звягин сообщил, что засаду подготовили обученные бойцы, а темнота им, судя по всему, не мешала вовсе. По Содружеству про угрюмских гвардейцев давно ходили слухи один нелепее другого, и князь, не имеющий доступа к собраниям глав Бастионов, впервые допустил, что слухи чего-то стоят. К этому офицер прибавил ещё одно, неохотно и без всякой уверенности: он краем глаза заметил на барже человека, похожего на самого Платонова.

Вадбольский учёл и это. Если Великий князь действительно там был, то явно на одну ночь. Сидеть неделю в лодке при конвое Платонову не по чину, да и некогда: у него княжество, у него железные дороги и реформа крепостных, у него свара с третью Содружества. Значит, взятых везут без него, и другой такой возможности не представится. Дальше по реке — Муром, а за ним начинается платоновская земля, где арестантов станут стеречь пуще зеницы ока, и добраться до них не сумеет никто.

Отбить или убить? Он взвесил оба варианта. Отбитых надо как-то доставить обратно, платить им жалованье, прятать и куда-то девать, а всякий, кого прячут, рано или поздно попадается во второй раз. Мёртвые не попадаются и не болтают, и князь выбрал второе.

Оставалось решить, кого послать.

Он не знал, кто именно идёт с конвоем, зато из того же доклада понимал, что там явно не сброд. Обычную береговую стражу против таких не посылают: их положат в первые полминуты, и в Астрахани не узнают даже, где они погибли. Значит, нужны боевые маги ранга Мастера и выше. А боевых магов такого ранга в княжестве ровно столько, сколько дворянских родов, и наперечёт они у любого государя.

Дворянина-мага офицер, даже высокопоставленный, на подобное дело не отправит. Дворянин служит не генералу Жемякину, а князю лично, по родовой присяге, и резать захваченных людей за сотни километров от дома пойдёт только по приказу самого государя. Чужого слова тут не хватит, и никак этого не обойти.

Поэтому Вадбольский созвал их сам.

Генерала он вызвал к десяти и велел привести с ним капитана, а дворян созывал поодиночке; к половине двенадцатого собрались все семеро. Старшим в группе он поставил боярина Тарбеева. Жемякин, выслушав, осторожно напомнил, что конвой ушёл вверх давно, что воды там чужие и что ни в Ахтубинск, ни в Царицын его люди не заходили никогда, потому что незачем.

— Мне всё равно, — оборвал его Вадбольский. — Догнать и убрать всех. Проводником пойдёт Звягин, он их видел.

Прежде он ни разу так не распоряжался. Прежде между ним и делом стояло столько людей, сколько нужно, чтобы потом откреститься от любого из них. Он и сам это заметил, и сам себе объяснил: чтобы поставить между собой и делом посредников, нужно время, а времени у него не осталось совсем. До того, что этим приказом он подписался под всем делом сразу, князь в спешке не додумался.

* * *

Жаркой июньской ночью мои суда стояли у перевалочной пристани с звучным названием Терновка пониже Саратова.

Пристань была живая и по нынешним временам богатая: длинный бревенчатый настил на сваях, два лабаза с весами, штабель порожних бочек под навесом, сторожка и трактир, где до глубокой ночи торговали разбавленным пивом и прочими товарами первой необходимости. Кроме нас, у настила ночевали чужой буксир с караваном из двух барж, две расшивы с хлебом и лодки местной артели. Народу набралось человек полтораста: грузчики, приказчик хлебной конторы с зелёным сундучком, плотовщики, бабы с корзинами. Костры на берегу горели до глубокой ночи, и над водой тянуло дымом и печёной рыбой.

По Волге в темноте не ходят с самого ледохода: бакены посрывало половодьем, их всё никак не восстановят, фарватер читается только при свете, и всякий, работающий на этой реке, встаёт там, где его застают сумерки. Оттого пристани и набиты по ночам, как постоялые дворы в ярмарочную неделю.

Перечень судов у меня был короткий, и собрали его нарочно отдельно от той связки, что стояла под косой. Ёрш увёл на Муром сухогрузную баржу и обе наливные своим ходом: держать арестантов при горючем означало однажды потерять разом и людей, и топливо. Под транспортировку арестантов я нанял в злосчастном Камышине отдельное судно, буксир «Чайка» с сухогрузной баржей, и девятнадцать человек, взятых под Чёрной косой, шли теперь в её трюме. Шестерых, доставшихся Наталье, везли отдельно: держать всех в одном месте после того, что мы из них вытянули, показалось мне расточительством. Они, имея фору по дистанции, к тому моменту уже добрались до Самары.

Двое тяжёлых лежали не в трюме, а в кормовом закутке за парусиной. Лекарь, с самого начала пути не отходивший от них, спал урывками, но благодаря целителю нанятому в Камышине оба дышали ровно.

Охраной командовал Дементий. В его распоряжении были двенадцать гвардейцев, шестерых пришлось оставить с наливными баржами, и четверо речников; посты выставляли по расписанию. Двое дежурили на настиле, двое — на палубе у люка, один — на буксире; сменялись каждые два часа.

После косы я не отпустил приданных магов обратно в Угрюм. Криоманты Зимин и Фёдор Марков и гидромант Тихон Плахов всю дорогу сопровождали конвой, скучали и в третий раз спорили, кто из них в ту ночь сделал больше. Трое Мастеров при барже с арестантами казались избыточной охраной, и именно поэтому я держал их при себе. Если начнётся бой, никто из них не окажется лишним, потому что я не могу быть везде разом.

Сам я вернулся к конвою накануне вечером. Вертолёт сел на выкошенном лугу в укромном месте, где меня подобрала лодка с Чайки, и в ту же ночь винтокрыл ушёл обратно в Угрюм. Я по-прежнему ходил в куртке без знаков различия, стараясь не выделяться. Пленники обошлись мне дорого по затраченным усилиям, и вся их ценность заключалась ровно в том, что они послужат отменной наживкой. Я не сомневался, что моё послание Вадбольскому заставит его действовать импульсивно, сотворив какую-то глупость.

Голова, оставленная в астраханской спальне, обязана была что-нибудь сдвинуть с места, и я перебирал по дороге, что именно: бегство, торг через посредника, обращение в средства массовой информации с жалобой на неизвестных злодеев, попытку подкупить кого-то из моих соратников.

Вода стояла тёплая, как парное молоко. Над затоном висела мошкара, тянуло тиной и мокрым деревом, у трактира кто-то, не имеющий ни слуха, ни голоса тянул бесконечную бурлацкую песню, пока его не увели спать.

Дементий, вечно настороже, засёк их первым.

Он стоял у кормового кнехта, повернув голову вниз по течению, и с минуту молчал. Потом сказал вполголоса:

— Три лодки, около километра. Идут на вёслах. Двигатели выключены.

— Люди?

— Не вижу, Прохор Игнатьевич.

Мы притушили носовой фонарь и развели гвардейцев по бортам. Часовым я велел остаться на местах и не дёргаться, чтобы с воды пристань выглядела так же обыденно, как час назад. Зимин с Марковым ушли на нос, Плахов встал у сходней. Разбудить полтораста посторонних гражданских и прогнать их с берега я не мог: на это ушла бы четверть часа, а заодно раскрылся бы весь наш обман.

Первый удар пришёл раньше, чем лодки коснулись свай.

Воздух над настилом сгустился и хлестнул переливающимся бичом. У меня заложило уши, река вдоль борта просела и брызнула в стороны, а обоих часовых снесло за борт, будто их там и не стояло. Обычным людям подобное заклинание переломало бы кости, гвардейцы отделаются ушибами. Штабель бочек разметало по берегу, из трактира вылетели все четыре ставни разом, и над пристанью встал крик — не наш, а тех, кто спал у костров.

Размышлять тут было не о чем. Так работает аэромант ранга Мастера, а то и выше, и в речных ватагах таких не бывает.

Следом ударили огнём, но не по самой палубе, а по низу борта, туда, где у сухогруза начинается трюм и где лежали связанные люди. Обшивка занялась сразу в трёх местах, изнутри заполошно закричали.

Плахов молниеносно сбил огонь водой, поднятой прямо через леер, и тут же поставил вдоль борта стену высотой в три роста. Вторая струя огня легла на неё и ушла паром. Я успел подумать, что Тихон второй раз за месяц заслужил премию.

Значит, пришли не спасать своих. Огнём не шарашат по трюму, где держат соратников. От них решили банально избавиться.

Дальше начался бой, какого на этой реке за долгие годы не случалось ни разу.

Ответить я мог сразу, и через полминуты схватка закончилась бы. Только не так, как мне было нужно. Боевого мага такого уровня на воде не удержишь: после первого же моего полноценного удара уцелевшие рассыпались бы по протокам и скрылись под яром[1]. К утру у меня остались бы пустые лодки, безымянные трупы и ни одного пленного, которого можно предъявить. Взять их живыми можно было только на суше, после того как все сойдут с лодок и втянутся в драку. До тех пор показываться я не мог.

Была и вторая причина не спешить. Моя и чужая магия накрыли бы не только настил: на берегу метались паникующие полторы сотни человек, и они попали бы под удар с обеих сторон.

Поэтому первым делом я прикрыл гражданских, стараясь чрезмерно не фонить силой.

Берег между кострами и лабазом вздыбился. Из глины выросли десятки мелких каменных куполов, накрывших артель, трактир и всех, кто не успел разбежаться. Своды их получились практически глухими за исключением пары тонких вентиляционных колодцев; из-под них до конца боя доносились испуганные крики. Приказчик хлебной конторы остался снаружи: он тараканом полз к сходням, прижимая к животу зелёный сундучок, и успел выбраться на четвереньках прежде, чем края свода сомкнулись.

Пока я занимался этим, лодки тем временем причалили, и на настил высыпали семеро, растянувшись, чтобы не мешать друг другу. Двигались они без суеты, сжимая жезлы, каждый знал своё место. Первым же движением они подняли общий барьер. Вперёд не пошли: превратили настил в огневую позицию и ударили из-под защиты по бортам.

Гвардейцы встретили их кинжальным огнём бортов и с ходу всё-таки уронили одного: перекроенный Зарецким боец находит цель и стреляет быстрее, чем успевает среагировать неподготовленный противник. Дальше моих бойцов начали теснить.

Аэромант накрывал ударами весь настил. Сам он не стремился убить: сбивал гвардейцев с ног, остальные били по тем, кто оставался без прикрытия. Пантелеева снесло каменной глыбой с судна вместе с вырванными досками. Пиромант, приземистый и широкоплечий, держался в центре строя и бил по тем, кто пытался высунуться из-за леера для стрельбы.

Марков остался на носу сухогруза и поднял за кормами лодок ледяную гряду, заперев их у свай. Зимин ударил оттуда же. Ледяные колья врезались в общий барьер, и тот вспыхнул белым по всей дуге. Большинство кольев рассыпалось ледяной крошкой, но на стыке двух частей барьер прогнулся. Следующий кол вошёл точно в слабое место, пробил крайнего астраханца на уровне живота и опрокинул его на спину. Остриё с треском вошло в доски, пригвоздив мага к настилу. Тот выгнулся, обеими руками вцепился в лёд и несколько раз ударил каблуками по доскам. Жезл выпал из пальцев, прокатился по настилу и ушёл в воду.

В ответ ударил второй Магистр-геомант. Из воды у самого носа поднялся каменный столб и ударил в борт. Корпус рвануло от причала, заставив всё судно покачнуться и застонать, а Маркова перебросило через леер с высоты на брёвна. Он поднялся, но правая рука была неестественно изогнута.

Их гидромант не пытался подавить Плахова, а ловил его же воду и разворачивал против нас — редкий, красивый приём, требующий мастерства. Тихона я потерял из виду, когда водяную стену пробило во второй раз.

Двое вырвались из-под общего барьера, прикрылись личными щитами от автоматного огня и пересекли сходни, оказавшись на сухогрузе. Не останавливаясь, они побежали к люку, ведущему в трюм. Дементий с четырьмя гвардейцами встал у них на пути.

С начала боя не прошло и минуты. Трое Мастеров и двенадцать гвардейцев против семерых, из которых пятеро — Мастера, а двое — Магистры. Гвардейцам помогали переделанные тела и выучка; приданные маги держались на одном упрямстве. Ещё минута-две, и они бы не удержались.

Всю весну я работал вполсилы, и не по своей воле. У наливной баржи не ударишь в полную мощь, потому что неосторожная искра погубит плоды любой победы. На чужом берегу не выйдешь за два километра, отмеренные Переславской Палатой, потому что к утру это станет заголовком, а из десятка заголовков складывается обвинение и репутация. В засаде под косой нельзя было убивать, потому что мёртвый не отвечает на вопросы. Здесь подо мной лежал сухогруз с солью, вокруг чернела вода, свои держались из последних сил, а впереди колдовали люди, которых мне не требовалось жалеть. Живыми нужны были не все: чтобы предъявить их Содружеству, хватит и двоих.

Все враги покинули свои лодки, а почти все посторонние оказались в безопасности под куполами.

Тогда я и вышел из-за рубки.

[1] Яр — обрывистый крутой и высокий берег реки, озера, склон оврага, обрыв.