Косу ниже Ахтубинска выбрали не за красоту, а за то, что на десять километров вокруг это было единственное место, куда мог сесть вертолёт. Тринадцатого мая, в четвёртом часу пополудни, он поднял над отмелью бурую тучу песка, просел на мягком грунте и стих. Всю дорогу мысль о том, что топливо, которого мне официально не продают, исправно крутит винты, оставалась единственной приятной.

На этом хорошее и кончилось.

Радужная плёнка, растянутая вниз по течению метров на двести, шевелилась у берега вместе с волной. Пахло не рекой, а перегоревшим маслом и мокрой золой. Что осталось от связки барж, вытащили на песок в трёх местах: рваный лист борта, кусок настила с обломанными стойками и кормовой крюк с полуметром троса. Всё прочее лежало на дне или ушло вниз, унесённое течением за ночь.

Дементий встретил меня у самой кромки и доложил, не дожидаясь вопроса. За три недели на реке он огрубел лицом, а теперь у него ещё и сел голос, будто наглотался того же дыма, что стоял здесь до утра.

— Трое, Ваше Высочество. Ерохин, Ушаков, Ратников. Двоих нашли сразу, третьего искали до утра и только недавно обнаружили ниже по течению.

— Все с головной?

— Все трое. Стояли там, когда рвануло. С остальных барж за борт успели уйти почти все.

— Что с ними?

— Пятеро с ранениями, один целый. Трое лёгких, все на ногах. Двое тяжёлых, оба обожжены, их увезли в Ахтубинск той же ночью.

— Живы будут?

— Лекарь сказал, что будут, и добавил кое-что от себя. С такими ожогами человек до берега не доплывает, а эти двое держались, пока не подошла подмога.

— Экипаж?

— Больше половины команды выжило.

Слушая его, я смотрел на песок и считал вовсе не деньги. На одного гвардейца уходят месяцы отбора и тренировок, а также редкие снадобья Зарецкого, что стоят дороже отменного рысака. Да и для самих улучшений подходят далеко не все. Такого бойца не наймёшь взамен на соседнем рынке и не выучишь за квартал. Пуля в нагрудник в упор высекает искры и уходит рикошетом, чужой клинок ломается о Сумеречную сталь раньше, чем достанет до тела, и всё это ничего не значит, когда баржа взлетает на воздух, а вода вокруг горит вместе с ним. Перекроенное тело способно выдержать многое, но оно не бессмертно.

Всё, что до этой ночи забрала у меня река, я сумел записать в столбик допустимых потерь. За троих, чьи имена высекут на стеле памяти, кому-то придётся заплатить своей кровью.

Я присел над листом металла, лежавшим на песке выгнутой стороной вверх. Пробоины шли полосой в две ладони шириной, не выше и не ниже, и было их столько, что края местами сошлись в одну рваную щель. Стреляли, значит, не по палубе, не по рубке и не по людям, а по топливной ёмкости под ногами у людей, и клали пулю к пуле с сорока метров с качающейся лодки. Проведя ладонью по кромке, я порезался об острый заусенец, чего со мной обычно не случалось — металл инстинктивно чувствовал хозяина.

Речную шпану я до этой весны считал помехой, а не серьёзным противником, и основания для этого у меня имелись все. Когда я вёл корпус к Минскому Бастиону, ватага вышла на головной струг каравана, приняв военное судно за жирного купца, и легла почти целиком, не успев толком подняться на борт. Я тогда даже не вмешивался, разобрались без меня. С той поры мерка у меня держалась одна: люди с ножом и багром против тренированных бойцов в Сумеречной стали — это не бой, а так, прополка.

Оценку эту следовало пересмотреть ещё в апреле.

Получивших лёгкие раны держали в палатке выше по косе. Тот, у кого левая рука висела на перевязи, поднялся мне навстречу и вытянулся одной правой, придержав вторую у бока, чтобы не мотнулась. Звали его Никифор Сальников, и говорил он медленно, подбирая слова, потому что за сутки с лишним пересказывал это уже раз шесть.

— Мы ждали, что полезут, как всегда, на абордаж, Ваше Высочество. Стояли по местам. Они не полезли.

— Даже не попытались?

— Так точно. Сразу открыли огонь на поражение. Потом стало светло, как днём, и меня снесло за леер. Вынырнул — вода горит, головного буксира с баржей нет, а они уходили.

— Кто уходил?

— Лодки, — сказал он и посмотрел на реку, будто они всё ещё там были. — Три штуки, вниз, вдоль правого берега. И на ходу постреливали, Ваше Высочество. По воде, по головам. Я Гришку за шиворот держал и нырял с ним, сколько дыхания хватало, а вынырнешь — опять очередь, только каждая дальше прежней. Спасло, что горело по сторонам, а мы были в тёмной полосе, и с лодок нас толком не видели.

— Кого-то из них удалось поразить?

— Так точно, Ваше Высочество. Автоматы на дне остались, зато пистолеты при нас. Им пожар больше в глаза слепил, чем помогал, и сидели они в лодках как в театре, а мы в чёрной воде по глаза. Двоих я сам с банок свалил, и Гришка кого-то достал, только он к тому часу уже мало что видел от ожогов. До берега потом добрались и залегли в траву, и лежали, пока лодки не ушли.

— Тела?

— Ищем, — ответил за него Дементий. — Течение здесь сильное, и половодье ещё не сошло. Пока пусто.

Ему важно было, что они с Гришкой отбились, а мне — что стреляли по ним на отходе. Ватага, спалившая собственную добычу, уходит молча и патроны бережёт: с человека, которого ты утопил, не снимешь и сапог, а стрелять ночью по головам — это почти всегда стрелять в молоко. Эти палили, не сбавляя хода. Задерживаться ради выживших им не велели, но и оставлять их живыми, выходит, тоже. Двое или трое из них лежат сейчас где-то ниже по реке, и это единственные люди, способные ответить, кто они такие, потому что мёртвого можно раздеть, осмотреть руки, зубы и клеймо на грудине. Река, увы, унесла их раньше, чем я до них добрался.

Психометриста я привёз тем же бортом, потому что на основе предварительного доклада уже сумел сделать кое-какие выводы. Коршунов выдернул Хоакина из владимирского штаба Стрельцов ночью, и всю дорогу ибериец сидел, вцепившись в скамью, зелёный от болтанки, и всё равно с любопытством поглядывал в окно. На песке он ожил, обошёл вытащенное железо по кругу, присел на корточки у листа лодки и потрогал края пробоин длинными пальцами.

— Пусто, Ваше Высочество, пусто, как в кошельке поэта, — сказал он с сожалением человека, которому не дали заработать. — Железо, изволите видеть, помнит не события, а чувства, и только сильные. Когда в этот борт входили пули, рядом не стояло ни одной живой души. Стреляли издалека, и оно оказалось уничтожено молча, так и не поняв, что с ним случилось.

— А что не молчит?

— То, что человек держал в руках, когда ему было страшно. Страх, Ваше Высочество, лучший из писцов: пишет крупно, разборчиво и без единой помарки.

Я качнул головой.

— И должен предупредить, Ваше Высочество, — добавил он, поднимаясь и отряхивая колени с бережностью человека, отряхивающего бархат, — вещь такого рода читается тяжело. Смерть сидит в железе плотно, как смола в дереве. После подобной работы я сутки ни на что не годен, а однажды в Кадисе меня выхаживали трое суток кряду, и почтенный доктор при мне уже составлял бумагу, в которой…

— Хоакин.

— Молчу. Просто имейте в виду, что молчу я неохотно.

Врал он привычно и без злого умысла, просто потому, что всю жизнь продавал себя дороже, чем стоил, и остановиться уже не мог. Отучать его я не собирался: у меня хватает людей, говорящих только то, что есть, а этот всю жизнь платил вымыслом за место среди высокородных, и такой человек замечает то, чего не видят родившиеся в богатстве.

Дементий принёс автомат, вернее, то, что от него осталось: ствол повело от жара, цевьё выгорело до металла, а ремень оплавился, присохнув к скобе. Сев прямо на песок, Хоакин положил железо на колени и накрыл его ладонями с двух сторон.

Работал он долго. Сначала у него сбилось дыхание, потом задёргалась щека, потом он начал коротко и неглубоко хватать воздух, будто ему давили на грудь. Дважды он вздрагивал всем телом. Стоя рядом, я смотрел, как этот человек проживает нападение, и отворачиваться не стал. Кто-то должен был при этом стоять, а других желающих на косе не нашлось.

Отпустив железо сам, он завалился набок и утёрся рукавом. По верхней губе у него текло, и на песок капало красным. Заговорил он не сразу, и по речи стало видно, чего это ему стоило: ни одного лишнего слова, ни одного украшения, будто на всё прочее сил уже не осталось.

— Лодок было четыре, — выговорил Вела, отдышавшись.

Я ждал продолжения и не сразу понял, что это и есть главная находка.

— Три он видел прямо перед собой, а четвёртая стояла выше по течению, в стороне, без огней. С неё не стреляли. Он посмотрел на неё дважды, и оба раза вернулся к тем трём, потому что опасность исходила оттуда.

— Чем занимались на четвёртой лодке?

— Оттуда подали знак, и все три начали стрелять разом.

Дементий за моей спиной сплюнул, и я его понимал.

— Что ещё?

— Они не подошли, — отозвался Хоакин. — Он ждал абордажа. Он всё время его ждал, потому что до этого всегда было одинаково: лодка притирается, летят крючья, начинается драка на палубе. Вот этого ожидания в железе больше всего.

Ибериец потёр висок и поморщился, будто искал слово на ощупь и всё время натыкался не на то.

— Он не понимал, кто перед ним. До самого конца не понимал. Ожидал ватагу, а увидел профессионалов.

Помолчав, Хоакин добавил уже спокойнее:

— Он злился, что его лишили драки. Это последнее, что там есть. Звали его Сергей Ерохин, — тихо подытожил ибериец.

Я велел дать ему воды и увести в тень.

Ватага лезет на палубу, потому что там лежит то, ради чего она вышла на воду, готовая рисковать головой. Ей нужен ценный груз, и драться она готова ровно до той минуты, пока драка окупается, а дальше разворачивает лодки. Третья баржа в связке шла с солью, горела медленно и догорела до воды только к утру, и всё это время с неё можно было снимать мешки хоть до рассвета. Никто не вернулся. Значит, добро им не было нужно вовсе. Главной целью было уничтожить груз.

— В четвёртой лодке сидел командир, — сказал я Дементию. — Это не разбойники…

Лейтенант молчал, глядя на реку, и по лицу его было видно, что он заново оценивает возникшую угрозу.

— Тогда задача меняется, — отозвался он.

— Верно. До сих пор вы искали стоянку. Теперь ищем нанимателя.

* * *

Повторения случившегося я дождался быстрее, чем рассчитывал.

В ночь на восемнадцатое мая, ниже Царицына, случилось всё то же самое, слово в слово. Выйдя из темноты, лодки встали на прежней дистанции и повели огонь по хвостовой наливной.

К этой ночи Дементий готовил людей к двум вещам разом. Первой было упреждение: стрелков он развёл по бортам ещё засветло и приказал бить по вспышкам сразу, не дожидаясь ни команды, ни второй очереди. Второй была оперативная отцепка. Наливные Дементий перевёл в конец каравана, к каждому канату между баржами посадил матроса с топором и приказал рубить сразу, как загорится, не спрашивая и не оглядываясь на буксир. Расчёт был простой: удержать баржу, по которой стреляю, нельзя, а бросить её можно, и тогда сгорит она одна. Через это он прогнал команду столько раз, что люди делали это не просыпаясь.

Первое сработало плохо. Огни на буксире не погасишь: бакены сорвало ледоходом ещё в апреле, и судно без света садится на первую же отмель. Связка идёт освещённая от рубки до кормы, её видно за километр, а лодка в сорока метрах от борта — чёрное на чёрном, и обнаружить её можно только тогда, когда она уже стреляет. Стрелять в ответ приходится на вспышку, используя трассеры[1], то есть в то место, где сидевший там человек больше не находится. Попали мои стрелки хоть в кого-нибудь, мы не знаем до сих пор. Важным оказалось другое: под встречными очередями стрелки в лодках оказались прижаты к воде, а стрелять кучно, по одной точке, из такой позиции нельзя. Обработать они успели одну баржу вместо трёх и сбежали раньше, чем рассчитывали.

Остальное сделала отцепка. Пока топливо шло из пробоин на воду, матрос на корме успел рубануть по канату дважды. Буксир прибавил ход, и связка, вытянувшись, поползла вперёд, а брошенная баржа осталась позади. Рвануло на ней через минуту с небольшим, когда между ней и кормой было уже метров сто, и с буксира в жёлтом свете видели, как огонь расходится по воде широким пятном и как оно отстаёт. Тысячу тонн я на этом потерял, остальное дошло до Мурома, зато никто из людей не погиб.

В ночь на двадцать третье, выше Дубовки, нападение и вовсе отбили. Перестав к тому времени держать катер у борта, Дементий высылал его вперёд, за полкилометра, чтобы встречать гостей до того, как те встанут на позиции. Нащупал он их первым, только и они услышали катер задолго до того, как он подошёл: мотор на воде слышно дальше, чем видно что бы то ни было. Встретили гвардейцев сосредоточенным огнём с трёх лодок сразу, и гидромант Шадрин поднял воду перед носом стеной, чтобы принять очереди на неё. Драки не вышло. Отстреливаясь, лодки развернулись и скрылись в темноте.

Оба раза противника преследовали, и оба раза впустую. Лодка на вёслах не шумит, так что уходили они от нас по слуху, а мы за ними шли вслепую. Половодье ещё держалось, вода стояла в кустарнике, и лодка проходила там, где летом суша, поэтому направлений у них было столько же, сколько проток. Ни следа на воде, ни стоянки на берегу: к рассвету обе группы гвардейцев возвращались пустыми.

Эту вторую ночь группу сопровождал Скальд. Летел он неохотно, жалуясь всю дорогу от Угрюма.

«Ты хоть представляешь, каково махать крыльями над этой лужей? — ворчал он у меня в голове. — Ни одного приличного потока! Над сушей я парю, как подобает благородной птице, а тут тружусь, будто галка помойная. И ради чего? Ради того, чтобы посмотреть, как какие-то немытые люди гребут в темноте».

Будут орешки.

«Орешки! — отозвался Скальд с высоты оскорблённым клёкотом. — Мелкие, я полагаю? И, разумеется, пресные?»

Вот чё-ты прибедняешься⁈ — не выдержал я. — Тебя хоть раз такими кормили⁈ Крупные и солёные.

«Вот с этого и надо было начинать. И учти, я считаю. В прошлый раз ты остался должен четыре штуки».

В момент нападения я пристально следил за этим, и чем дальше, тем меньше мне это нравилось. Обычная ватага в какой-то момент дробится: одна лодка уходит в протоку, другая жмётся к берегу, третья бросает всё лишнее, чтобы идти легче, и через полчаса ты гоняешься за тремя лодками в трёх разных местах. Эти шли строем. Держались стрежня[2], где течение само тащит, ничего за борт не бросили и ни разу не сунулись под берег, не разойдясь даже там, где впереди открылось два потенциальных хода.

Лодки дошли до границы царицынских вод, сбавили ход и исчезли в поднявшемся тумане, настолько плотном, что его не взяло даже улучшенное зрение ворона.

— Драться они с нами не хотят, Ваше Высочество, — сообщил Дементий, когда я позвонил ему по магофону. — Мы им неинтересны. Им нужно железо с горючим, и если на пути встаёт катер, они уходят и приходят завтра в другом месте. Обидно даже. Мы к ним со всей душой, а они от нас, как от налоговой. Оборону я выстроил, а дальше упираюсь в пустой берег: жечь нечего. За две недели по этим — ни склада, ни стоянки, ни одного человека, которого можно было бы взять за шиворот и потрясти…

Двадцать четвёртого Коршунов свёл всё, что накопилось за две недели, и по своему обыкновению выложил чётким докладом.

Первым лёг месячный свод по всем нападениям на Волге, из которого Родион вычеркнул те, где след кончался на стоянке со складом, потому что там всё было давно понятно.

— Осталось пять случаев, Ваше Высочество, считая последнюю попытку, — сказал он. — Три по вашим караванам, два по чужим, и в этих пяти ни разу ничего не взято. Ни бочки горючего, ни каната, ни даже расшитых сапог с покойника. Появляются, работают чётко и уходят, а добро остаётся плавать. Разбойник так себя не ведёт: у него промысел. Мозги у меня набекрень и глаза в кучу от такой арифметики.

— За две недели пять… — протянул я, — а до мая ни одного.

— В том и дело. До мая на реке пировали ватаги, и они хотели разбогатеть. С двенадцатого числа на реке появился кто-то ещё.

— На кого думаешь?..

— Дальше всё просто, Прохор Игнатич. Складываем то, что уже имеем, — сказал он. — Разбойников на реку нагнал Киндяков, и это у нас доказано клеймом на бочках и фамилией того, кто их развозит. Симбирский князь кормит их соляркой, он же пытается захватить Самару, и всё идёт к тому, что до конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

— Мотив?..

— Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, — Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. — Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

— Люди-то у него на такую работу есть?

— У него три города, неплохая армия и полная казна, — Родион развёл руками. — Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое — тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

— Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

— А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

— Берём посредника, — сказал я. — Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

— Приедет ли?

— Приедет, — я забрал у него сводку. — Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

* * *

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.

Пришёл я с запасом в час, и это тоже было решено заранее: тот, кто приходит вторым, всегда подходит к чужому судну, а не к пустой воде.

Улёгшийся к вечеру ветер оставил воду гладкой и тяжёлой, как масло, и в ней стояло опрокинутое небо с длинными розовыми полосами. С левого берега тянуло дымом от подожжённой прошлогодней травы. Комары поднялись от воды сразу же, и гвардейцы на палубе стояли, не шевелясь, потому что отмахиваться при мне считали неприличным. Комар не разбирает чинов и не знает, что при государе пить кровь неприлично, поэтому работал по площадям и был единственным на реке, кого моё присутствие ничуть не стесняло.

Я ещё раз прошёл по всему, до чего мог дотянуться. Промеры, снятые Дементием с обеих точек, оказались чистыми: под нами четыре метра, до ближайшей мели триста. Пара Мастеров отдыхала в кубрике, чтобы к разговору быть с полным резервом. Двух гвардейцев Дементий поставил не на виду, а у машинного отделения, откуда просматривается корма. Скальд висел высоко над рекой, держа глазами обе стороны сразу. Если что-то пойдёт не так, бить смогу в полную мощь, не боясь задеть чью-то деревню.

Больше проверять было нечего, и оставалось только ждать, чего я делать не люблю.

Разговор я тоже продумал заранее, до последнего вопроса.

Мимо прошёл вниз сухогруз, гружённый лесом, и рулевой на нём долго разглядывал нас в бинокль. Судно посреди чистой воды, вставшее на якорь без всякой на то причины, на реке видно издали и обсуждается неделю. Завтра о том, что посреди реки стояли два судна, будут знать от Казани до Астрахани, и ни в одном из трёх городов не догадаются, о чём тут говорили.

Аксакова, того самого агента, передающего топливо бандитам, взяли двадцать пятого у заброшенной деревни ниже Сызрани, на разгрузке: его посудина стояла у берега, и бочки успели скатить на песок. Порадоваться им речные душегубы не успели, потому что их всех положили подошедшие из кустов гвардейцы. Агента взяли умело: ни драки, ни свидетеля, который наутро побежал бы в канцелярию. За ним можно было съездить и в Сызрань, откуда он возил топливо, только Сызрань — это чужая земля, и брать на ней человека силой означало повторить старую ошибку. Второй раз наступать на одни грабли я не собирался.

Оказался он немолодым, лысеющим и до противного обыкновенным: такой человек сидит в конторе у окна, пьёт чай из своего битого стакана и тридцать лет работает с чужими деньгами. Первый вечер он держался версии о недоразумении, уверяя, что везёт мазут по договору с частными лицами и что у него в Сызрани семья.

Заговорил он на второй день, и заговорил сам, без всякого давления и расширенных методов допроса. Пугало его не то, что с ним сделают в Угрюме, а то, что об этом узнает господин. Правило на юге общее для всех, и посредники его знают лучше своих нанимателей: если дело вскрылось, хозяин от своего человека отказывается, а тот платит за все грехи в одиночку. Рассудив, что молчать ради чужих интересов он не подряжался, Аксаков попросил пустой лист.

Дал он много и по делу. Рассказал все детали операции с речными бандитами, имена, явки, пароли. Не дал он одного, и не из упрямства. Информации об атаках на мои топливные баржи. Вполне возможно, что эту операцию курировал другой человек.

Письмо в Симбирск ушло на следующий день. Написано оно было вежливо, коротко и без единой угрозы, и всё, что в нём стояло сверх приглашения, это имя Аксакова и упоминание, что он гостит у меня и чувствует себя хорошо.

Скальд подал голос раньше, чем его увидели с палубы.

«Идёт, — сообщил он деловито, без обычного ворчания. — Людей на палубе дюжина, оружия не вижу».

Я поднялся и вышел на нос.

Из-за мыса, разворачиваясь по дуге, выходил теплоход. Шёл он ходко, дым стелился по воде длинной серой лентой, а стук машины катился впереди самого судна. У правого борта, положив руки на поручень, стоял человек в кремовом пиджаке с водолазкой и смотрел прямо на нас.

[1] Трассеры (трассирующие боеприпасы) — это специальные пули или снаряды, которые оставляют яркий светящийся след в воздухе во время полёта. Этот след помогает стрелку видеть направление стрельбы.

[2] Стре́жень — наиболее быстрая часть течения реки.