Машины и повозки на остров не пускали, и последние триста шагов до Переславской Палаты Правосудия я прошёл пешком по мокрому после ночного дождя мосту. Внутри всё было по-прежнему: выбеленные до рези в глазах стены и ни одного герба на них.

Заседание назначили на утро вторника, ровно через две недели после того, как я вышел из княжеского кабинета в Камышине.

Неделю Обручеву я, понятное дело, дал не на подготовку к суду. За это время он мог бы вычистить свои берега от головорезов и не попасть под иск, но не изобразил даже вялой деятельности. Прошло вдвое больше времени, а сделано не было ни-че-го.

Материалы для дела собирались с той минуты, как я покинул Камышин. Артём Стремянников считал убыток, а его дядя Пётр Павлович собирал доказательство того, что камышинский Сыскной приказ не делает ничего, и оба управились раньше, чем истёк чужой срок.

Гурий Михеевич сидел за столом ответчика между двумя юристами, в тёмном старомодно сюртуке, застёгнутом наглухо. Спину он держал прямо и на левую ногу больше не припадал, а может, просто не вставал. Через зал он поклонился мне первым, и я ответил тем же вежливым наклоном головы. Вежливость эта ничего не стоила ни ему, ни мне.

С начала навигации на Волге лилась кровь. Восьмого апреля ватажники зарубили двух охранников на баржах, что шли с моим топливом, у Балакова команду выбросили за борт посреди реки, и трое до берега не доплыли. Ни по одному из этих случаев камышинский Сыскной приказ не сделал ничего. И это ведь только атаки на мои суда, а страдали и многие другие. Люди гибли на участке реки, который Обручев называл своим, и никого из погибших он не считал своей виной: чужие работяги, чужой убыток, чужая беда…

Разбойник грабит, потому что это его ремесло, и его не остановит ничто кроме пеньковой верёвки. С хозяина берега спрос другой. Обручев про эти ватаги знал и не трогал их, попустительствуя им, пока грабили посторонних купцов, а такое молчание душегубы всегда воспринимают как разрешение. Кто собирает с реки пошлину, тот отвечает и за то, что на ней делается, иначе пошлину не за что платить.

Коршунов допускал и худшее. Возможно, князь с этого промысла кормится напрямую, только доказательства такого сговора пока не нашлось. Не просто ведь так уважаемый Гурий Михеевич обронил «Я их не звал и денег с них не беру». До того момента у меня и мысли подобной не возникло.

Так что вражда между нами началась ещё до того, как я переступил порог его кабинета, даже если Обручев о ней не догадывался, рассчитывая на разговор двух государей, которым нечего делить.

Судебная коллегия вошла ровно в восемь. Председательствовал Векшин, сухой старик с непропорционально длинными кистями рук. Голоса он за всё заседание не повысил ни разу.

Охрану на баржах по документам несёт ратная компания «Северные Волки». Компания после переезда из Твери приписана к моим землям, её люди — мои подданные, и говорить за них здесь могу только я. Пётр Павлович уложил это в три фразы, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Право стоять в этом зале у меня имелось ровно по одной причине. С момента обретения взаимопонимания с Сушковым охрану на судах Волжского пароходного товарищества по договору несёт ратная компания «Северные Волки», и мои гвардейцы записаны в ней ради прикрытия. Компания приписана к моим землям, её бойцы — мои подданные, однако Переславская Палата разбирает только экономические споры государей. Ни судовладельцев, чьи баржи пропадают на Волге, ни Северных Волков, сюда бы просто не впустили. Чтобы иметь возможность говорить от лица моих пострадавших подданных в суде нужно было доказать именно экономический ущерб, причём вызванный действиями другого правителя.

Для этого нам пришлось задним числом подписать фиктивную версию договора, где Северные Волки отвечают перед хозяином судов за груз, который не сберегли, и за каждое удачное нападение платят товариществу неустойку. Это демонстрировало, что успешный разбой наносит прямой ущерб ратной компании, что и позволило мне предъявить иск князю Камышина, из-за бездействия которого на его землях расплодились бандиты.

Проверить бумагу можно было только по бухгалтерским книгам товарищества, а книги эти лежали в Нижнем, в чужом княжестве, и никто бы их Обручеву не открыл.

Пётр Павлович уложил это в несколько фраз, озвучил прямой ущерб от пропажи барж, а также размеры неустойки, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Княжеских гвардейцев просто так на частные палубы не отправишь, поэтому и родилась идея прикрытия с Северными Волками. О том, что через несколько недель из этой бумаги вырастет иск, я тогда ещё не знал.

Юрист придавил папку ладонью и добавил, не поднимая головы:

— Счёт открытый. С каждой ночью он растёт.

Зал шевельнулся. До этой минуты половина публики ждала спора о попранных правах Великого князя, о неприкосновенности границ и о том, куда всё это заведёт Содружество, а речь пошла о деньгах камышинского князя. Спор о сумме устроен иначе, чем спор о принципах. От суммы нельзя отмахнуться ссылкой на обычай, её приходится либо разбирать по пунктам, либо платить.

Обручев понял это быстрее своих юристов. Он отодвинул поданный ему лист и заговорил сам, игнорируя юриста, и говорил хорошо.

— Ловить разбойников на моей земле — дело моего Сыскного приказа, — он смотрел на председателя, а не на меня. — Я от этой обязанности не отказываюсь. Она моя, и никакого особого права посторонним на моём берегу не нужно.

Это был единственный настоящий довод за всё заседание, хоть мне и хотелось рявкнуть «Так какого же чёрта ты этого не делаешь⁈».

— Сколько ватаг взял ваш Сыскной приказ с открытия навигации, Ваша Светлость? — уточнил Стремянников.

Гурий Михеевич молчал, потому что ответ лежал у председателя со вчерашнего дня.

Доказательство мой юрист выстроил на двух источниках. Первый — наши собственные бумаги. После каждого нападения Волжское пароходное товарищество подавало заявление в Сыскной приказ Камышина, а на копии ставили отметку канцелярии о принятии. Никаких чужих архивов для этого не требовалось: бездействие доказывалось нашими же дубликатами.

Второй источник — сам князь Обручев. Переславская Палата вправе истребовать у ответчика документы, что она и сделала.

— Одиннадцать заявлений, — продолжил Пётр Павлович. — На каждом отметка вашей канцелярии о принятии. Ни повестки, ни вызова, ни отказа.

Далее он передал слово мне.

— Стоянки в ваших протоках стоят месяцами, — заметил я, — а исчезают за день до проверки. Потрясающая осведомлённость мелких душегубов о том, когда за ними выдвигаются блюстители порядка.

Обручев изобразил кислую мину.

— За две недели на баржи под этой охраной нападали дважды, и оба раза преступники сбежали на ваш берег, — я выдержал паузу. — Отбиваться мы умеем и сами. Чтобы окончательно ликвидировать угрозу, нам нужен доступ на ваш берег.

Председатель Векшин наклонился вперёд, показывая, что слушает внимательно.

— Вы не злоумышляете, Гурий Михеевич, — я говорил в сторону коллегии, а не ответчика. — Вы просто не справляетесь, и видно это по вашим же отчётам.

В неспособность его я не верил ни секунды, но умысел доказать не мог, а бездоказательное обвинение убило бы весь иск. И потому я потому ограничился тем, что стояло в его собственных отчётах.

Проиграв спор о деятельности Сыскного приказа, он использовал последний козырь, что у него оставался, и вопрос вышел по-настоящему неудобным.

— В рапорте моего пограничного разъезда записано ваше имя, — Обручев наконец встал. — Не название ратной компании, осуществляющей охрану, а ваше имя, Прохор Игнатьевич. Объясните суду, будьте добры, как среди наёмных бойцов на чужой реке оказался лично Великий князь Платонов?

В зале стало тихо.

— Всё очень просто, Гурий Михеевич. Я нанял Северных Волков для собственного удовольствия. Хотелось, знаете ли, поохотиться на речных разбойников. Они согласовали моё присутствие с собственными нанимателями из Волжского пароходного товарищества.

Тишина продержалась ещё пару секунд.

— На… разбойников, — растерянно повторил Обручев.

— На разбойников, — я посмотрел на него с самым честным лицом, какое у меня было. — Кабан и олень мне давно наскучили.

На задних скамьях кто-то хрюкнул в кулак и немедленно закашлялся. Судья слева от председателя опустил глаза в бумаги и держал их там дольше, чем требовало дело. Камышинский князь открыл рот, закрыл и посмотрел на своих юристов, а те очень внимательно изучали столешницу.

Первым не выдержал младший из них. Он поднялся, одёрнул пиджак и осведомился, известно ли истцу, что охота на человека законом не предусмотрена.

— На человека не предусмотрена, — согласился я. — Речной разбой в вашем княжестве, судя по отчёту вашего же Сыскной приказа, тоже не предусмотрен. Выходит, мы с вами квиты.

Хмыкнул уже кто-то из судей. Векшин повёл глазами по аудитории, и зал сделался очень тихим.

— И как охота? — непроизвольно вырвалось у Обручева.

Спросил он это раньше, чем подумал, и понял это сразу, а вопрос уже лёг в протокол.

— Три лодки за одну ночь, — я развёл руками, показывая, что похвастаться особо нечем. — На вашем берегу, полагаю, улов был бы богаче: там их больше.

Юрист сел, не дожидаясь разрешения. Обручев остался стоять, и было видно, что стоять ему теперь неудобно во всех смыслах.

Удовольствие я, к слову, действительно получал. Просто не то, о котором сказал вслух.

Не поверил мне, естественно, ни один человек в этом зале, включая председателя. Возразить тоже никто не смог. За последние века дворяне ставили на кон поместья в петушиных и собачьих боях, проигрывали целое состояние на скачках, стрелялись из-за перчатки прелестной девушки, поднятой не тем человеком, и в этом ряду охота на речных разбойников выглядела почти пристойным занятием. Уличить Великого князя во лжи означало сказать ему это в лицо при полном зале, а князь тот имел отменную репутацию по части дуэлей, поэтому никто не рискнул.

— Суд принял к сведению ваше объяснение, — обронил Векшин, и лицо у него при этом не дрогнуло.

Обручев постоял ещё немного и сел.

— У вас два пути, Ваша Светлость, — я повернулся к нему. — Либо вы компенсируете все понесённые убытки, и будете платить и дальше. Либо не мешаете тем, кто нанят это прекратить. Третьего я вам не предлагаю.

Он смотрел на меня очень долго. Две недели назад я честно предупредил его, и теперь он понял, что это не были пустые слова.

Обручев сделал свой выбор.

Платить он не согласился, и я на его месте поступил бы так же: счёт оставался открытым, а второго такого года его казна не выдержала бы. Палата закрепила его собственный выбор решением на две страницы. Бойцам ратной компании, нанятой охранять речные суда, дали право преследования на два километра вглубь от берега, с обязательным уведомлением местных властей по факту.

Механику Пётр Павлович проговорил отдельно, чтобы потом не спорили. Стоянки прячутся в протоках, а склады с припасами стоят на суше. Берег протоки юридически такой же берег, и двухкилометровая полоса накрывает стоянку вместе со всем, что при ней держат.

Клятву стороны принесли стоя, как здесь и заведено.

На крыльце я взял бумагу у Петра Павловича и посмотрел на неё против света. Победой я это не считал: разбойников на реке от подписи не убавилось ни на одного, а горючее, уведённое в апреле, никакая коллегия не вернёт.

В следующие две недели ту же бумагу подписали Ахтубинск, Вольск, Балаково и Царицын, и никто из них не спорил: судиться на условиях Обручева желающих не нашлось.

* * *

Первую неделю мая Дементий провёл на воде и ни разу за семь дней не спал дольше пяти часов подряд.

Отряд к тому времени развели по караванам. Пятьдесят четыре гвардейца, шесть групп, и каждая шла со своим конвоем от Астрахани до Мурома. Дорога в один конец занимала недели, так что в любой день одна группа только отваливала от астраханской нефтебазы, вторая ползла мимо Камышина, третья сдавала груз на муромском причале. Вместо поиска ватаг было решено устроить ловлю на живца. Бойцы охраняли конкретные баржи с топливом, и драка начиналась там и тогда, где нападали на них.

Гидромантов на каждый отряд выделили по одном-два человека, а речных людей к маю набралось полтора десятка, по одному на баржу, и платила им казна, причём щедро.

Половодье держалось. Вода залила берега вместе с кустарником, и лодка проходила там, где летом сухо, так что уйти от погони можно было почти в любую сторону. Бакены сорвало ледоходом, привычные ориентиры скрылись под водой, и карта помогала мало. Нос и скулы у Дементия обгорели, ладони загрубели, а нагрудник из сумеречной стали он бросил в каюте на второй день и больше не доставал.

Порядок был один на все шесть групп. Нападение отбивали на палубах и конвой при этом не останавливали: буксир шёл прежним ходом, половина группы оставалась при баржах. Вторая половина садилась в катер и шла за теми, кто уцелел и уходил в протоки. Гнались не ради самих лодок, а ради места, куда они приведут: у каждой ватаги на берегу был склад с припасом и запасными лодками, и жечь требовалось его. Ради права беспрепятственно сойти на чужой берег Великий князь и ездил в Переславль. Заканчивалось всё на суше, обычно к рассвету.

Сам Дементий шёл с третьим караваном, тем, что вышел из Астрахани. Про остальные пять он знал из донесений, которые собирал на стоянках.

Ниже Вольска, в ночь на третье мая, на его головную связку вышли три лодки. Отбились за минуту с небольшим: одну лодку Шадрин перевернул волной, две ушли в темноту. За ними Дементий и повёл катер, а рядом стоял Мирон и подсказывал повороты раньше, чем те открывались.

— Левее держи, лейтенант, — говорил тот, не оборачиваясь. — Ход здесь есть, только он не там, где вода посветлее. Там песок.

— Откуда знаешь?

— По кустам видно. На песке ива низкая, а где глубоко, там она в рост человека.

Гвардеец на руле глядел на те же кусты и не видел ничего, а Дементий глядел и запоминал.

Стоянку нашли в полукилометре выше устья, у самой воды. В два километра, отмеренные Палатой, она укладывалась с запасом, и уведомление в вольский пост Дементий отправил ещё с борта. Людей на месте не застали: ушли пешком, побросав хозяйство — двенадцать бочек с горючим, мешки с мукой и солью, бухты каната, две запасные лодки на подпорках и навес с постелями из старой парусины. Лодки разбили топорами, бочки загрузили на катер и постепенно перевезли на баржу, остальное подожгли. Горело долго, и вонь стояла такая, что Тарас, оказавшийся ближе всех, полдня потом отплёвывался.

Пленных не брали.

Задачу Дементию поставили простую: не пересажать ватагу, а сделать её промысел невыгодным. Пленные тут были только помехой. Конвой, чужая тюрьма и разбирательство отняли бы лишние дни и половину людей, а караван при этом стоял бы на воде и ждал. Уведомления в ближний пост Дементий отправлял исправно, а выживших после себя не оставлял.

Пятого мая под Балаковом взяли на абордаж пятый караван, шедший в двух сутках позади. Донесение пришло к Дементию вечером шестого. Старший той группы отбился без потерь, прошёл по следу до протоки и застал стоянку в процессе сбора. Эта была последняя ошибка той ватаги в этой жизни.

Слухи по реке расходились быстрее лодок, и работало это в обе стороны. Количество нападений сократилось значительно.

Отряд за эти дни стал другим, и перемену Дементий видел по мелочам.

Гвардейцы перестали хвататься за леер на волне и ходили по мокрому железу так же ровно, как по плацу. Тяжёлый доспех оставили в Муроме, взяли облегчённый и приноровились бить сверху вниз, через борт, по рукам и головам тех, кто лез.

Гидромант Аким Шадрин постепенен набирался боевого опыта, научившись считать резерв. В апреле он тратил четверть запаса на одну лодку, и Дементий это помнил хорошо.

— Раньше я её всю поднимал, — объяснил гидромант, показывая ладонью что-то похожее на горб. — Красиво, а глупо. Теперь бью узко, под край борта. Лодка ложится боком, гребцы летят с банок, и стоит мне это впятеро дешевле.

Тихон Плахов гасил любой огонь, а перед схваткой поливал палубу, чтобы искре не за что было взяться, и за неделю не дал вспыхнуть ни одному фонарю.

Раненые были: Тарасу распороли багром бедро, Лука сломал палец о чужой затылок, неудачно ударив, и потом ещё долго шутил, что у бандита, небось, башка была чугунная. Убитых не было ни одного, и ни один караван не опоздал и не потерял свой груз.

Дементий поймал себя на том, что перестал мысленно оглядываться на государя, обретя уверенность в качестве командира.

Пару дней назад одна лодка нарочно потянула погоню на залитую отмель, забирая всё левее, и половина группы уже смотрела ей вслед. Дементий развернул катер и пошёл за второй, гружёной, которая тихо уходила вниз вдоль самого берега. Достали её через десять минут, и уйти не смог никто.

Раньше он бы спросил разрешения. Теперь спрашивать было не у кого, а главное, не о чем: реку он читал сам и лучше любого офицера, которого посадили бы на его место месяцем раньше.

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

* * *

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

— То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, — она не подняла глаз от листа, — а нанял их Великий князь ради развлечения.

— Именно так и записано, а протокол врать не будет, — я улыбнулся. — Смотри, какая большая там печать.

— Прохор… — Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. — Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

— В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, — я забрал у неё лист. — Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

— Эту выходку я тебе ещё припомню, — усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

— За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, — доложил он. — Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

— Причину роста количества ватаг нашли?

— Так точно, — Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. — С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

— Дальше.

— Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

— Что будем решать? — Коршунов ждал у карты.

— Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.

Ближе к вечеру доложил Германн. Стоимость фрахта пошла вниз впервые с открытия навигации. Страховщики сбавили ставку на суда под охраной, товарищество Сушкова тут же переложило скидку в тариф, и на тонну выходило уже вполне удобаваримо.

Ягужинская прислала подшивку. Три газеты писали, что Великий князь очистил Волгу, четвёртая рассуждала о том, к чему приведёт право высадки на чужом берегу, и рассуждала, к слову, грамотно. Я пролистал и отложил.

Отдельно лежало письмо от Сушкова. Глава товарищества просил держать охрану до конца навигации на прежних условиях, ссылался на общее благо и расписывался так витиевато, что подпись занимала полстроки.

— Вычитать больше не из чего, — Германн подвинул ко мне расчётный лист. — Сто тысяч, снятые с подряда в апреле, так и остались единственным вычетом за сезон.

— Пишите ответ, — я вернул письмо. — Условия те же, срок до ледостава.

Река отняла у меня месяц с лишним и обошлась дешевле, чем я опасался в апреле. Тогда, глядя на балаковский доклад Коршунова, я готовился к возне без конца и края, к дюжине потерянных связок и к тому, что придётся всё-таки лезть на чужие берега силой. Вышло терпимо.

Уланову я отписался неделей ранее. Гвардейцев у меня чуть больше двух сотен, каждый стоит дороже роты, и держать их на баржах до ледостава — расточительство. На воде нужен свой род войск, а не откомандированная пехота: постоянный речной отряд из обычных солдат, свои катера, своя учебная команда, свои лоцманы и штатные гидроманты. Дементий за месяц выучился читать реку, значит, научится и новый полк. Ватаги вернутся, не эти, так другие, и встречать их должен тот, для кого река — служба, а не командировка.

* * *

Ночь на двенадцатое мая выдалась тёплой и безлунной.

Шкипер Влас Рогачёв вёл судно ниже Ахтубинска малым ходом, с тремя баржами в связке. Две были наливные, и на каждой стояло по трое бойцов с волчьей нашивкой на рукаве — тех самых, о которых на реке говорили, что никакие они не наёмники.

Лодки вышли из-под берега на левом повороте, три штуки, низкие, без огней.

Влас ждал, что они станут забирать наискось, чтобы течение само притёрло их к железу, как делают все, и заранее считал, сколько времени у них уйдёт. Лодки встали поперёк течения метрах в сорока и держались там на вёслах, ровно, как на учении.

Потом с них начали стрелять.

Первые пули ушли высоко и щёлкнули по надстройке. Гвардейцы на палубах, несмотря на секундную заминку, опомнились и тут же ответили автоматными очередями, стараясь, чтобы ни одна искра и ни одна раскалённая гильза не упала в ёмкость с топливом. У наливной баржи стрелять нельзя никому, это на реке знает и матрос, и разбойник.

Нападающие опустили стволы и повели огонь ниже, по борту головной баржи, короткими очередями, кучно, в одно место.

Влас понял, куда они бьют, за секунду до того, как реагировать стало поздно.

Сначала ничего не происходило ещё несколько ударов сердца. Из пробоин било топливо, растекаясь по железу тёмной плёнкой, и шкипер успел подумать, что обошлось. Потом внутри баржи глухо ухнуло, и крышку горловины подбросило вверх.

Воздух над баржей загорелся весь разом.

Огонь встал не столбом, а расширяющимся вверх грибом, и внутри него ещё были видны чёрные обломки настила, поднятые выше мачты. Ночь сделалась жёлтой до самого берега. В этом свете Влас на один удар сердца увидел лодки: гребцов, поднятые вёсла и человека, стоявшего в передней во весь рост, который смотрел на огонь и не садился.

Палубу баржи выгнуло и разорвало по швам вместе со всеми, кто на ней лежал.

Ударом снесло корму с двумя матросами, стоявшими у гака. Стёкла рубки вылетели внутрь, Власа выбросило в дверь и через леер, он ушёл под воду, не успев вдохнуть, и это его спасло: наверху уже полыхало.

Вынырнул он метрах в тридцати ниже, в темноте между двумя пятнами огня. Топливо расходилось по реке широко и горело всё сразу, а пятно росло быстрее, чем плыл человек. Буксир занялся с кормы. Машинная команда наверх так и не поднялась. Вторая наливная взялась через минуту, третья, с солью, догорела до воды к утру.

Первыми к берегу выбрались трое: сам Влас, частично обваренный паром машинист и боец, у которого не работала левая рука.

— Пу-пугали, — заикаясь, сказал шкипер. — Хотели охрану с палубы согнать. Сами себе добычу и спалили.

Ни машинист, ни боец, помогающий ещё одному соратнику вылезти из воды, на его слова не отреагировали.

Другого объяснения у него не нашлось: наливной барже хватает одной пули, и на реке это знает каждый.