Полигон рядом с Гавриловым Посадом устроили на старом выгоне, за отвалами, и весна показала, чего это место стоит в распутицу. Снег сошёл неделю назад, колеи стояли полные воды, студёный ветер тянул с талого поля, и ботинки пачкались в глине на каждом шагу. Поле от нас отгораживал земляной вал, невысокий, по грудь. Поверх него уходили вдаль щиты и разметка. Вдали виднелись трубы Бастиона, и по ним нельзя было угадать, какой завод дышит под землёй.

Выгон этот был выбран не за красоту. Ни один чужой человек не должен был увидеть, что тут стреляет, и место подбиралось исходя из этого условия. Отвалы закрывали поле с трёх сторон, с четвёртой обрыв, до ближайшей деревни пришлось бы полчаса добираться через лес. Дорога сюда вела одна, и на въезде стоял КПП, пропускающий только по списку.

Возня эта шла не от мнительности. Боевую технику Детройт мне продал, а вот повторять их Бастион не разрешает никому, и это прописано в контракте. Мы занимались этим всю зиму. Если узнают, закроют поставку запчастей, и купленное встанет само собой через год-полтора. Следом разразится скандал на всё Содружество, и всякий, кому я мешаю, получит на руки очередной довод против меня. Скрытность мне не по нраву, но здесь она обходилась дешевле огласки, и я платил эту цену без разговоров.

Зиму я простоял за верстаком.

До ноября я бывал здесь наездами, раз в неделю, а с ноября стал оставаться на неделю и сидеть в цеху до ночи. Сервомотор экзоскелета «Вендиго» я разобрал и собрал столько раз, что перестал считать, а под конец видел его во сне: как ложится пружина, как садится втулка, куда уходит люфт при перекосе, что происходит с крайним зубом, если затянуть крышку на четверть оборота сильнее нужного. Дважды я собирал его неправильно и оба раза понимал это не умом, а пальцами, по тому, как неловко шёл вал. Масло из-под ногтей отмывалось с трудом, и бурчание Ярославы стало моим вечным спутником.

Ремеслу меня учили наши инженеры, и спуску они мне не давали. У верстака приказывать бесполезно. Узлы этого не слышат, и взять их можно только умением. Курт Нойманн втолковывал мне передаточное число, не жалея времени, и на второй день начал попросту говорить, где я неправ. Бирман забирал у меня деталь и повторял, что смотреть надо не туда. К февралю я на слух узнавал затупившийся резец, а плохо снятую фаску находил на ощупь. Такого не купишь ни за какие деньги и силой ни у кого не отнимешь.

Пять с половиной месяцев мой Бастион изучал чужое железо, и к весне стало видно, что потратил время не зря. Как только я снял заряды самоуничтожения, экзоскелеты и РСЗО разобрали до последнего винта и собрали обратно уже своими руками; танки так и простояли под брезентом, до них очередь не дошла. Нойманн вёл механику и к февралю выдал первую собственную оснастку, Бирман перевёл её в технологические карты, Зарецкий поставил ракетное топливо и начинку, и производственная линия в алхимическом крыле с января пахала без остановки. Вахлов собирал боеприпасы и держал полигон. Лестница шла так, как я её и разложил: сперва снаряды, следом РСЗО, потом экзоскелеты, танк последним.

Три ступени из четырёх Бастион прошёл сам, и то, что вынесли сегодня на рубеж, сделано по большей части без меня.

Направляющая РСЗО «Анимики» встала рядом с родной, ящик первых своих снарядов, восемь осколочных, без аркалия. Тут же, на козлах, стоял скопированный мной Вендиго, готовый к примерке, трансмутированный целиком. Отдельный сервомотор от него дожидался своей очереди на стенде. Танки я за зиму так и не тронул: Каркажу я оставил напоследок, и все восемь машин простояли в Бастионе под брезентом, пока я возился со снарядами, пусковой и Вендиго. Зима кончилась раньше, чем до них дошли руки

Экзоскелет, попавший на полигон, от начала и до конца я сотворил Оружейной трансмутацией. Талант на моём ранге Архимагистра не лепит вещь из железа. Он берёт саму идею вещества, которая старше любой руды и любого горна, и вещь встаёт из неё готовой. Что окажется в ней самой, Таланту безразлично: металл, камень, дерево, стекло, кожа или пластик. Без использования реальных ресурсов выходит дороже по энергии, зато штамповать необходимое оружие можно прямо в поле. Как и с классическим созданием через настоящие материалы, знать нужно всё до последней шайбы.

К этому я и шёл с ноября. К началу марта Вендиго стоял у меня перед глазами весь: титановые направляющие вдоль позвоночника и вдоль каждой конечности, сервоузлы в плечах, локтях и коленях, фонари в наплечниках, гнёзда под кристаллы на спинной пластине, шарнирная платформа стрелковой системы на правом предплечье и щиток на левом, способный выдержать удар когтей Стриги. Я мог заранее сказать, на какой ноте загудит привод под нагрузкой и на сколько просядет этот щиток.

А потом отдельные части сложились, как элементы пазла, и я увидел машину целиком.

Из воздуха экзоскелет поднялся за одно усилие воли. Сперва проступил каркас, следом наросли сочленения и пластины, в наплечниках сами собой сели фонари, последними встали гнёзда, куда потом лягут кристаллы величиной с грецкий орех. Со склада я не взял ни куска реального материала: Вендиго вырос из одного лишь образа, который я держал в голове. Наблюдавшие за тем инженеры, что стояли рядом, молчали ещё с полминуты после того, как я опустил руку. Вид у них был благоговейный. Кто не мечтает воплощать в реальности свою задумку усилием мысли?..

Смешно, что ту же машину я мог бы создать ещё в ноябре, когда только начал в ней разбираться, и она развалилась бы через десять шагов, потому что тогда я не понимал, зачем в плечевом узле планетарный ряд, а не простая пара шестерёнок. Талант не прощает пробелов в знаниях и не спрашивает, сколько у тебя земель или войск.

Вынырнув из воспоминаний, я оглядел собравшихся, что ждали только моей команды. Получив её, заговорил Максим Арсеньев:

— Начнём с малого, — технический директор производства вытер пальцы ветошью. — Стенд готов, ветер встречный, четыре метра. Вахлов просит четверть часа на промер.

— Ждём. Я никуда не тороплюсь.

Пока в поле мерили, запустили сервомотор. Он принял нагрузку, вышел на обороты и держал их ровно столько, сколько положено по каталожной таблице, а Нойманн стоял над приборами с часами в руке и шевелил губами, пересчитывая. Потом поднял голову, и лицо у него сделалось такое, будто цифры сошлись до последнего знака, а он этого не ждал.

— Как родной, — удивлённо выдохнул он, потому что при создании мной Вендиго не присутствовал, а только слышал от коллег, но слышать, не значит поверить.

— Он и есть родной, — ответил я. — Я его теперь знаю лучше того, кто его спроектировал.

Дальше проверяли экзоскелет. Доброволец нашёлся сразу: караульный из бастионной охраны Осип Кожин, сорок лет. Считать прибавку надо от обычного человека, иначе сравнивать не с чем. Зарецкий своих перекроил так, что они и без экзоскелета сильнее и быстрее прочих, и всё, что даёт Вендиго, утонуло бы в их собственной силе. Поэтому и проверяли эффективность на мужике, в крови у которого не было ни капли алхимических зелий.

Его поместили в каркас, подключили кристаллы, и сервомоторы в плечах отозвались на первый ток коротким сухим щелчком. Осип постоял, качнулся, тронулся с места. Двадцать шагов по глине, разворот, столько же назад. На третьем заходе он перестал следить за ногами и начал смотреть по сторонам.

— Ну? — окликнул его Арсеньев.

— Тяжести не чую, — отозвался боец, поднимая и опуская руку в наплечнике. — Иду, будто налегке. Только глине всё равно, налегке я или нет, вязну по щиколотку, едрить-колотить.

Ему подтащили ящик, который он утром волок вдвоём с напарником. Осип взял его один, подержал и поставил, косясь себе под ноги. Потом ему подали стальной пруток толщиной в большой палец, и караульный согнул его вдвое, хотя своими руками не согнул бы и на палец. Стоявшие у навеса переглянулись. Первый экзоскелет, рождённый Талантом, демонстрировал, что затраченные мной месяцы усилий того стоили.

Семён Вахлов, ездивший со мной в Детройт, записал показатели. От них и будем считать всё остальное.

Вторым в экзоскелет примерил Никифор Ерёмин, из тех, кого Зарецкий перекроил в третьем эшелоне, мужик спокойный и тяжёлый, как чугунная тумба. Про моих гвардейцев в Угрюме рассказывают, как один на спор держал одной рукой сотенную наковальню. То был Дмитрий Ермаков, старательно избегающий известности. Никифор подобное умел и без всякого усиливающего железа, и его тестовые показатели к этому моменту были уже хорошо известны.

Начали с дефектного куска рельсов, который привезли специально для испытаний. Никифор поднял его одной рукой, как поднимал и раньше, а потом сжал пальцы, и металл под его пальцами начал крошиться будто холодное сало. Обломки он ссыпал под ноги и вытер перчатку о бедро. Следом подогнали грузовик, на котором привезли щиты. Он поддел его под раму, оторвал от земли целиком и выжал над головой, а Вахлов отсчитал вслух до десяти, прежде чем машину поставили обратно на колёса.

С места, без разбега, Никифор прыгнул на высоту колокольни и упал, не присев при приземлении.

Последним мерили скорость. До дальних мишеней два километра, обратно столько же, и по распутице Никифор с Вендиго взял это расстояние за две с половиной минуты. Вахлов пересчитывал трижды, потому что не мог поверить — почти сто километров в час… На бегу его не различал никто: по глине мчалась серая смазанная тень.

У навеса больше не переглядывались, лишь потрясённо молчали. Экзоскелет сделал обычного тренированного солдата сильнее любого бойца в моей дружине, а гвардейца превратил в то, от чего враги на поле боя с матами бегут сломя голову.

— Как тебе? — спросил снизу Нойманн.

— Плечо тянет, — прогудел Никифор из каркаса. — Слева подхватывает с опозданием на долю секунды. В драке этого хватит, чтобы меня достали.

Вот тут и подтвердилось, зачем понадобились оба захода. Осип этого бы не заметил никогда: он сам медленнее машины и всю дорогу за ней тянулся. Никифор её обгонял, и Вендиго за ним не поспевал.

— Зафиксируй, — я кивнул Курту. — Позже уберём. После стрельб пусть ходит до вечера, и пусть его валят, толкают, роняют. Мне нужно знать, где железяка сломается.

Третьими испытывали пусковые направляющие РСЗО «Анимики». Вахлов развёл всех по местам, сам лёг у пульта и дал четыре снаряда: по детройтскому и по моему с каждой. Обе выдержали, станки не повело, все легли в цель. Чужие разорвались у дальних щитов, в двух километрах, как им и положено. Мои дошли до тех же щитов и подняли такой же чёрный куст земли. Семён, дав отбой, вылез из-за вала и пошёл в поле. Проверял он одно: рвётся ли боевая часть ракет, созданных моим Талантом, так же как у детройтских.

Два километра по глине дались ему нелегко, сапоги приходилось буквально выдирать из грязи. Мишени он обошёл по разметке, а железо выковыривал из досок ножом. Назад тащился ещё дольше и остановился передо мной, разглядывая собственную ладонь.

— Ну говори, — велел я.

— Осколок правильный, Ваше Высочество, — он высыпал железо мне на ладонь. — Рубашка рвётся по насечке, как задумано, мелочи почти нет, и пробоин по щитам столько же, сколько от детройтских ракет. Я, признаться, ждал крошева.

Напоследок Вахлов вынес ящик, который держал отдельно и с утра никого к нему не подпускал.

Лежали в нём четыре снаряда, и на каждом я вырезал руны сам: не детройтскую гравировку, стоящую на их заводских экземплярах, а древнюю вязь. Только руны тогда складывали под усиление клинка или наконечника стрелы, а не под то, что рвётся в двух километрах от тебя. Готового рисунка под такую работу не существовало вовсе, и я собрал его заново из того, что помнил: силу, которая прежде шла вдоль лезвия, свёл с давлением и огнём и развернул наружу, во все стороны разом.

Первый же снаряд ушёл к дальним щитам, и разрыв вышел другим. Воронка получилась вдвое шире прежней, щиты не иссекло, а вывернуло из земли и раскидало плашмя, и до самого вала выплеснуло воду из ям. За валом у людей заложило уши. Секунд десять никто ничего не слышал, потом ветер снёс дым вбок.

Зарецкий дошёл первым, поворошил рукой землю и вернулся, вытирая ладони о штаны.

— Это что было? — он всё оглядывался через плечо.

— Это было то, чего у Детройта нет, — я отряхнул руки. — Гравировальный цех у них хорош, но наш лучше.

Итоги разбирали у стенда, под навесом, стоя, потому что сесть было не на что. Считать вслух я велел Вахлову.

— В войну с Хладом Детройт выдавал двести магоусиленных снарядов в сутки, — Семён держал перед собой лист, — а в бою сжигал девятьсот. Всё, что город наработал за месяц, сгорало у них за неделю. Литейные дворы, гравировальный цех, школа в четыре поколения, и всё равно город уходил в минус в ходе полноценной осады.

— Ни литейного двора, ни гравировального цеха мне не нужно, — я положил ладонь на ящик. — За одно усилие я сотворю тысячу готовых снарядов с вязью, и на прошлой неделе я это проверил: партия лежит в арсенале. Начинку сварит алхимическое крыло нашего Бастиона, там же их и снарядят. Зимой я учился и теперь у меня есть образец. Простыми словами, снарядный голод нам не грозит.

Нойманн открыл было рот и закрыл. Вахлов свернул бумагу трубкой: цифры на ней разом устарели.

— Радоваться нечему, — я не дал паузе затянуться. — Всё это держится на одном человеке. Пока я жив, войско получит столько, сколько запросит, а на другой день после меня ему останется то, что даёт завод. Армия не имеет права зависеть от одного лишь человека, и это я исправлю. Производство в Бастионе должно быть способно самостоятельно производить технику в достаточном количестве.

Майор Веремеев, воевода Гаврилова Посада, всё это время простоял в стороне и промолчал, а теперь чуть заметно кивнул: этот считал не снаряды, а людей, которым придётся молчать.

Дальше я раздавал приказы.

Снаряды идут в серийное производство. Осколочные останутся заводскими. Магоусиленные, с вязью, пока создаю только я, и это ровно та зависимость, которую я и собираюсь убрать. Тратить в деле разрешаю только реактивные: снаряд сгорает при попадании, и клейм на осколках никто не прочтёт. Всё остальное уходит в арсенал и лежит там до войны.

Следом идёт школа гравировщиков из молодых магов, набранных в Академии. Будут наносить руны по по древнему шаблону.

Экзоскелеты «Вендиго» пойдут малой серией для спецподразделений армии, Стрельцов и моих гвардейцев. Их придётся держать в секрете и каждое использование обсуждать отдельно.

Танки «Каркажу» я оставил на конец.

— Фишер, — я нашёл его взглядом, и Манфред вздрогнул, хотя за зиму мы просидели над его схемами дольше, чем над всем прочим. — Танковый двигатель за тобой с ноября, так что бери любой экземпляр из восьми и разбирай до последнего винта. Пока ты не поймёшь его до последнего клапана и не сможешь объяснить мне так, чтобы я это увидел, танка у нас не будет.

— Ваше Высочество, у меня железная дорога, — выговорил он, вцепившись в папку обеими руками. — Второй участок только сдали, третий размечают, и мостовые опоры…

— Знаю. Возьмёшь помощников и распределишь обязанности. Торопить не стану, спрошу через три месяца. Твой тепловоз и их танк ближе друг к другу, чем тебе кажется, и с этой стороны заходить будет легче.

Он кивнул, глядя в глину, и щека у него дёрнулась: бессонные ночи свои он уже сосчитал.

Веремееву на всякий случай сделал повторное внушение. Про производство молчать, готовые изделия держать только в своих арсеналах, посторонних в дальнее крыло не пускать, чужеземных бойцов из отведённых им комнат не выпускать. Чем позже Габсбург с Меровингом узнают, что у меня растёт парк бронетехники, тем дороже обойдётся им это знание. Майор выслушал, козырнул и ушёл к своим постам, не спросив ни о чём.

Уходя с полигона, я забрал у Вахлова бумагу, которую он всё утро мял в кармане и не решался показать. Заявка на солярку для прогонов ходовой части Каркажу. Поперёк листа стояла резолюция Германна, выведенная аккуратным почерком: «Отказать. Нет и до осени не будет».

Я вернул листок Семёну и пошёл к вертолёту. В Угрюме ещё на входе в поместье меня перехватил мажордом.

— Ваше Высочество, вас больше часа в приёмной дожидается один человек, — произнёс Савва Михайлович. — Ему не назначено.

— Кто таков?

— Владелец Волжского пароходного товарищества Сушков.

Так… Похоже, неприятные новости не заставили себя ждать.

Аверьяну Гордеевичу пришлось подождать ещё четверть часа, и причиной тому была не моя спесь. На столе меня ждал срочный доклад Коршунова, и читать его при госте я не собирался. Савва Михайлович покосился на мою обувь в глине и вышел молча.

Итак, ещё один караван перехватили в ночь на двадцатое апреля, ниже Балакова. Шесть барж за буксиром, четыре наливные, и все четыре мои. Шесть тысяч тонн. Тросы перерезали, две порожние отпустили по течению, а наливные растащили по протокам. Команду буксира вместе с «охраной» выгнали на берег и велели сидеть до рассвета, а машинисту, который полез в драку, сломали руку и на том остановились. Денег в наливной барже не возят, и шли налётчики конкретно за соляркой.

Донесение я перечитал дважды, пересчитав украденное в рублях и последствиях для княжеств. Пропажу пары барж я ещё мог проигнорировать, но тут исчез караван целиком, и это была уже не строка в убытках, а прореха в снабжении девяти земель.

Сушков вошёл, держа шляпу в обеих руках. Под глазами его набрякли мешки. Выехал он, судя по всему, рано утром и в дороге не останавливался.

— Ваше Высочество, — поклонился он, и поклон вышел ниже, чем в прошлый раз.

— Про караван я уже в курсе, — жестом показав ему на кресло, отпил из чай из кружки. — Садитесь и излагайте.

Он присел на самый край и начал с компенсации, и этим сразу купил себе право говорить без перебиваний. Во что обошёлся недошедший груз, он сосчитал сам, ещё в дороге, и привёз готовый лист: по нашему уговору каждая непришедшая тонна вычитается из его неоплаченных счетов, и итог стоял внизу листа, подчёркнутый дважды.

— Считать вы умеете, — холодно заметил я.

— Считать, Ваше Высочество, я умею лучше, чем возить, — Сушков невесело усмехнулся. — Считал я всю дорогу, и вышло просто: ваша охрана мне не стоит ни копейки, а каждая непришедшая тонна стоит полной цены. Дешевле пустить вас на палубы. Тут и думать не о чем…

— Удивительное дело, — заметил я. — Как быстро проясняется в голове, когда счёт выписан тебе, а не соседу.

— Ставьте на баржи своих людей, — он выговорил это ровно, без надрыва, потому что всё решил ещё в дороге. — Сколько и на какие суда сочтёте нужным. С нашей стороны препон не возникнет.

Не так уж давно это называлось досмотром, и тот же человек говорил мне про проверенных людей и про то, что мне возят груз, а не сдают суда в аренду. Теперь он предлагал ровно противоположное и торопился, чтобы я не передумал. Удивительны дела твои, Всеотец.

Торжества я не испытывал: радоваться тому, что расчёт оправдался, странно. Я бы предпочёл не терять топливо вовсе.

Сушков уехал, не оставшись на ужин, а я тем же вечером вызвал Федота, сообщив ему, что на караван с моим грузом отныне встаёт дюжина гвардейцев. Старший над ними один и отвечает прямо передо мной; понадобится прикрыть второй караван — наберём новый отряд.

Федот тут же порекомендовал назначить во главе отряда Дементия, который хорошо зарекомендовал себя в Белгороде. На том и порешили.

Гидромантов я назначил сам, Акима Шадрина и Тихона Плахова, оба Мастера: Магистры у меня наперечёт и все заняты. Им сбивать людей с бортов водой и гасить любой огонь раньше, чем он доберётся до наливных ёмкостей.

— Дело срочное, — добавил я. — Такая ватага живёт с добычи, а без добычи разбегается за неделю. Как только они получат вместо груза трупы товарищей, промысел станет невыгодным, и река опустеет сама. Потребуется каравана два, от силы три.

С речным разбоем я сталкивался один раз в жизни: атаман Ерофей Праведник вывел четыре челна на головной струг каравана идущего к Белой РУси, не разглядев под купеческим флагом военное судно, и вся его ватага легла там же. Оттуда я и снял мерку, другой у меня не имелось.

* * *

Дементий шёл через двор и перебирал в уме, зачем его могли вызвать.

Набралось ровно одно: во вторник он завернул от ворот боярина из Разрядного приказа с просроченным пропуском. Тот объяснял, кричал и уехал, а жалоба наверняка легла куда следует. Своей вины Дементий не видел и заранее решил, что скажет: на воротах служба, и чины в этом деле не имеют значения.

В кабинете уже горели лампы. Государь сидел не за столом, а на подоконнике и держал в руках скатанную в трубку карту.

— Белгород помнишь? — спросил он вместо приветствия.

Дементий помнил её лучше многих других ночей: противники в гвардейской форме, у которых униформа отличалась от настоящей. Их он опознал сразу.

— Помню, Ваше Высочество.

— Мне нужен человек, который видит чужого раньше, чем тот себя покажет, — государь спрыгнул с подоконника. — Принимай отряд под командование. Ваша задача будет охранять грузовые караваны от Астрахани до Мурома. Полсотни людей на все караваны Федот отберёт к утру, магов я назначил сам. Завтра указом произведу тебя в лейтенанты.

Отряд, каким его только что назвали, на воде был бы слепым, и Дементий понял это раньше, чем успел порадоваться повышению и назначению. Гвардейцы отменно читают человека, а не реку. Возражать государю в лицо ему до сих пор не приходилось, но и промолчать было нельзя: вести отряд с такой дырой предстояло ему самому.

— Ваше Высочество, гвардия на воде слепа, — начал он и, поняв, что его слушают, договорил. — Мои люди узнают чужого в строю, в толпе, на дороге. На реке я не знаю ни где мель, ни где протока, ни откуда может подойти лодка. Местный знает в лицо каждую на своём плёсе, скажет, чья она и куда ходит, а после драки покажет, в какую протоку враги могли уйти и есть ли там второй выход. Дайте мне таких людей, иначе мы будем вязать рыбаков и упускать бандитов.

Государь дослушал молча, и Дементий успел подумать, что зря открыл рот.

— Бери, — государь перехватил карту поудобнее. — Сколько надо и откуда хочешь. Казна оплатит. Ещё что?

— Пока нет.

— Тогда свободен.

Так Дементий и понял, как с этим человеком придётся работать: князь спрашивал и слушал, и перечить ему было можно, если по делу.

У двери его догнало второе распоряжение, и под ложечкой сразу стало холодно.

— Первый караван поведу сам, с твоим отрядом, — обронил государь, разворачивая карту на столе. — В каюте сидеть не собираюсь. Пора бы размяться.

Возразить Дементий не посмел. Про себя он понял простое: с этой минуты он отвечает не за груз и не за своих людей, а за человека, которого нельзя потерять. Отряд разведут по баржам, и в бою офицер увидит одну схватку из нескольких. На любой из оставшихся может оказаться государь. Он вышел во двор и пошёл искать, кто в Угрюме может знать волжских моряков.

* * *

Караван собрали в Астрахани и вверх он пошёл так, как ходит на Волге всякий наливной груз: медленнее, чем идёт человек берегом. Буксир «Ёрш» тянул шесть барж, сцепленных вместе, и выгребал против большой воды на пределе. Ниже Камышина, где река разошлась вширь, Дементий засёк на берегу пастуший костёр и потом три часа кряду смотрел, как тот делается всё меньше, пока его не закрыл поворот. Государь шёл на головной барже, в простой гражданской одежде без знаков различий, и за всю дорогу не сказал Дементию ни слова сверх дела.

Речных людей он затребовал не зря, только нашлось их шестеро, по одному на баржу, и ни одного сверх. Против ватаги, которая живёт и умирает в этих водах круглый год, шестерых было маловато.

Ночь на тридцатое апреля выдалась безлунной и тихой.

Караван полз вдоль левого берега, где течение слабее. Вода отдавала дневное тепло, и над ней слоем по пояс лежал туман, ровный, будто слой молока. Дементий стоял на носу баржи. Смотрел он не вперёд, а вправо, где туман упирался в берег.

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

— К бортам, — выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. — К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

[1] Выгон — земельный участок, покрытый растущими на нем различными кормовыми травами, используемый как пастбище для скота.