Река тронулась девятого апреля, и в тот же месяц началась война.

Самарская Лука лежит подковой, и всякий караван обязан обойти Приволжскую возвышенность по всей длине, потеряв на этом полтора дня. Место это старое и дурное. Волга здесь бьёт в известняк, течение прижимает суда к правому берегу, а с Жигулёвских гор, поросших дубняком, виден каждый дым на десять километров вниз по воде. Тот, кто сидит на горе, видит здесь караван за час до того, как караван узнает о нём. Горы изрыты провалами и трещинами, и на пристанях от Ставрополя до Сызрани пересказывают про них одно и то же: слышно, как в расщелинах кто-то шепчет, камень на изломе не треснул, а оплавился, а старики и вовсе любят пересказывать басни, будто в древности озеро, что стояло когда-то в излучине, исчезло за одну ночь. Всерьёз в это не верит никто, но без нужды в Жигулях не задерживаются.

Всё, что делало Самарскую Луку дурным местом для купца, делало её удобной для того, кто на купца охотится.

Первыми пошли брандеры.

Корпуса под них скупали ещё зимой, по затонам между Симбирском и Ставрополем-Волжским, у хозяев, которым дешевле было отдать рухлядь за бесценок, чем платить за её отстой. Конопатили наспех, лишь бы дотянуло до места. Грузили паклей, стружкой, бочками со смолой и мазутным отстоем. Керосина в них не было ни капли по понятным причинам. Пускали ночами, по большой воде, километрах в двадцати выше города, чтобы корпус дошёл до причалов ещё затемно. Команды на нём не держали: двое гребцов доводили баржу до створа, запаливали её у самого строя и уходили на лодку сопровождения. У Самары струя переваливает к левому берегу, под причалы, и дальше всё делало течение.

Первый брандер пришёл в ночь на двенадцатое. Самарский караван стоял у причалов плотно, борт к борту, потому что элеватор не успевал их грузить, и баржа, ткнувшись в этот строй, подожгла четыре судна разом.

Огонь сбили только к утру.

Обошлось это дорого. Пожарные обозы качали воду из той же реки, по которой оно и пришло, и, пока их растаскивали по берегу, пламя ушло на нижние причалы, а оттуда по смолёным сходням в склады под элеватором. Канатный завод занялся от искры, и бухты просмолённого троса горели сами по себе, пока их не растащили баграми. Единственные двое гидромантов достаточного уровня силы, проживающих в городе, работали до рассвета и верхние склады отстояли. Подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели дотла, и ударило это позже больнее всего: принимать зерно с воды стало нечем. Нижнюю пристань бросили раньше всего: горело у неё под настилом, куда струя не доставала, а разбирать доски под огнём никто не полез. К рассвету от неё осталась чёрная гребёнка свай. Выгоревшие баржи сели на грунт у самого берега, и зерно в них тлело ещё неделю, воняя на весь город горелой кашей: полноценно пролить трюм насквозь не вышло ни у обозов, ни у магов.

Случившееся списали на разбой, хотя разбоем оно не выглядело. С пожарища не унесли ни мешка, а нападавшие потеряли на нём целую баржу: за такую ночь никто не заработал ни копейки. Ватажник приходит за ценным грузом, а не чужими причалами. В городе рассудили просто: хотели взять караван, не сумели, обозлились и сожгли. Искать объяснение получше было некогда — город тушил, считал убыток и ставил караул.

Списать-то списали, а порт всё равно вооружили в четыре дня. Считал князь Аничков не то, повторится ли: этого не знал никто. Считал он, во что обойдётся ошибка. Если ночь была единственной, всё поставленное пропадёт впустую. Если не единственной, второго такого пожара город не переживёт. Из двух убытков правитель выбрал меньший.

От левого берега на подходе к причалам вывели отбойный бон — связку брёвен на цепях, поставленную наискось течению, чтобы всё, что идёт самосплавом, разворачивало на отмель; русло он не перекрывал, и транзит ходил мимо, как ходил. На портовых кранах поставили прожекторы, на верхнем причале и у зернового ковша — по пулемёту, за элеватором развернули миномётную батарею.

Буксиры к тому времени уже начали пропадать, и защищать в них взялись то, без чего судно встаёт: два самых крепких обшили железом по рубке и машинному отделению. В десяти километрах выше, на правом берегу, посадили пост с магофоном и сигнальной ракетницей, а по гребню Жигулей растянули цепочку наблюдателей: горючего это не ело вовсе, а видно оттуда дальше, чем с любого здания.

Одного дозора было мало по той же причине: увидеть не значит остановить, и на ракету кто-то должен был выходить. На ночь стали держать под парами катер, чтобы успеть к корпусу раньше, чем его запалят. Пятнадцатого сигнал дали впустую, приняв за брандер плывущее дерево. Катер сходил, никого не нашёл и сжёг всё горючее, что ему было отпущено на ночь. На широкой воде в темноте чёрная баржа не видна и с двадцати шагов, так что надеяться приходилось не на катер, а на бон.

Шестнадцатого пост дал ракету вовремя. Прожекторы взяли корпус за километр, миномёты положили по воде полтора десятка мин и не попали ни разу по цели, идущей с течением. Остановил его бон. Брандер развернуло и посадило на отмель, где он и сгорел, не дойдя до причалов, а дежурная лодка к нему так и не подошла: отвести горящую баржу баграми способен только тот, кто согласен встать к ней вплотную, а желающих не нашлось. Гидромантов на воду не пустили. После ночи на двенадцатое берегли их на случай второго пожара в элеваторе, который мог оказаться для Самары последним.

Восемнадцатого неизвестные пустили сразу два брандера, с разных концов плёса. Первый сел на ту же отмель, второй прошёл мимо бона и занял одну баржу из разведённых вдоль берега. На этом попытки пускать такие горящие суда кончились. В Самаре решили, что размен перестал окупаться, и были правы наполовину: жечь по одной барже, теряя за неё две, действительно невыгодно.

Настоящая причина заключалась в другом, и в городе её знать не могли. Тому, кто платил за эту войну, Самара требовалась целой: он собирался её забрать, а не сжечь. Когда он узнал, что нанятые по его приказу душегубы едва не спалили элеватор — то самое, ради чего всё и затевалось, он сразу спустил им новые инструкции.

Миномёты после шестнадцатого молчали до конца войны: стрелять по воде больше не пробовали, а других целей им так и не досталось.

Самарский порт отстояла. Реку — нет.

Аничков удержал то, до чего дотягивалась его сила, и две недели считал, что этого хватит. Правду понял он позже, и не благодаря одному конкретному случаю, а благодаря целой россыпи. Разбойник берёт то, что можно продать, и уходит. Эти топили буксиры вместо того, чтобы их угонять, жгли причалы, за которые никто не даст ни копейки, и ни разу не тронули чужого груза, идущего мимо, всегда выбирая лишь суда, направляющиеся в Самару. Иными словами, воевали не ради добычи. Воевали ради того, чтобы хлеб не ушёл из Самары ни по воде, ни посуху, и противник действовал чужими руками.

Удерживать реку оказалось нечем, и упёрлось всё не в оружие, а в горючее: прожектор светит от движка, катер зависит от мотора, и то и другое ест солярку, а купить её в тот год было непросто. Два патрульных катера дружины выходили две ночи в неделю: на большее не хватало нормы. Угадать, какие это будут ночи, было нельзя. Двести километров ночной реки так не перекрыть: огневая точка стоит там, куда её поставили, а лодка должна патрулировать всегда, чтобы быть эффективной.

Движение по реке при этом не встало. Мимо Самары как ходили, так и ходили чужие караваны: снизу тянули бакинское горючее на Казань и Нижний Новгород, сверху шло железо, лес и соль. Ватаги их не трогали, потому что платили им за одну Самару, и на реке это поняли в первую же неделю. Чужие буксиры проходили Луку ночами, не сбавляя хода и не приставая, а вахтенные глядели на дымы у левого берега как на чужую грозу. Хозяева этих грузов сидели по всей реке, от Астрахани до Нижнего, и каждый из них, получив доклад капитана, считал в уме одно и то же: пока горит сосед, стоит промолчать, а вот своё плечо, пожалуй, пора брать под усиленную охрану, мало ли что…

Тогда князь Аничков направил дружину вдоль воды, верхом и пешком: горючее берегли для катеров. Она обшаривала затоны, брала мужиков, которые накануне продали ватаге хлеб или сдали сарай под ночлег, и к двадцать пятому прибрежные деревни перестали разговаривать с княжескими людьми вовсе. Где ночуют лодки, князь больше не узнавал ни подкупом, ни угрозами. С гребня Жигулёвских гор видели много и вовремя, вот только бросать в бой было некого и не на чем.

Пока в порту ставили пулемёты, ватаги уже резали экипажи буксиров выше и ниже по течению.

Наум Бирюк воевал бесшумно и в бой не лез, если мог его избежать. Его территория лежала ниже, от Хвалынска до Вольска; на Самарскую Луку он поднялся по найму и хозяйничал там как у себя. На воде у него ходило восемь лодок. Из полутора сотен людей треть сидела по берегам и в затонах, держала горючее, ночлег и наблюдателей. Кто вышел из Самары, с чем и когда, атаман знал раньше, чем судно доходило до поворота.

Охотились за одним — за буксирами. Ни хлеба, ни денег, ни пассажиров не трогали, и добычи с этой войны почти не имели: платили им бочками солярки. К порожним судам заходили с кормы, заглушив мотор, на вёслах; к гружёному подбирались с борта, под прикрытием его же барж, откуда ни с рубки, ни с носа ничего не видно, а шум собственной машины глушит вёсла в двух шагах. Забрасывали кошки, лезли через низкий борт с двух сторон разом и шли не в рубку, а в машинное. Одной гранаты туда хватало. Угонять буксир смысла не было. Требовалось, чтобы он встал, а с уничтоженным двигателем он вставал намертво. Команду сгоняли за борт, били тех, кто брался за оружие: атаману нужны были мёртвые машины, а не мёртвые машинисты, и тут он смотрел дальше своего нанимателя.

Пострадавший буксир в строй не возвращался, и мешала этому не поломка. Чинить было где: судоремонтный затон стоял ниже Самары и всё ещё работал. Трудность заключалась в том, чтобы до него добраться. Подбитое судно выбрасывало на мель там, и своим ходом с песка не сходило, а стащить его могло только такой же буксир. Посылать за ним последние оставшиеся на плаву значило потерять их той же ночью, и подбитые так и оставались на мелях, где сели. К двадцать пятому от полутора десятков самарских буксиров осталось на ходу четыре, считая оба обшитых железом, и князь держал их у пристани, не выпуская дальше поворота.

Купить судно на стороне оказалось легче, чем его удержать. В первую же неделю Аничков сговорился по магофону с Нижним Новгородом и взял там два буксира с командами, отдав задаток и пообещав остальное на месте; пришли они к двадцатому. Люди на них служили чужие: нанятые вместе с судами и с семьями за тысячу километров. Держать их в Самаре было нечем.

Вскоре команда обоих снялась от причала без приказа и ушла вниз по реке. С берега по своим огня не открыли, а когда разобрались, бить было уже не по чему. Куда их убедили уйти и за сколько, дознаться не успели. Флот у Самары стал такой же, каким был до покупки.

Двадцать первого попробовали поймать на живца. Один буксир вывели на ночь порожняком, а в трюм и в кубрик посадили полтора десятка солдат с автоматами: полезут через борт — там их и возьмут. Абордажа не случилось. Из темноты, метров со ста, по пароходу дали несколько очередей, прошлись по рубке и палубе, развернулись и ушли. Засада не сделала ни одного выстрела: стрелять было не в кого и не видно куда. Назад судно привёл кочегар, потому что рулевого убило первой же очередью. Про засаду на реке ватажники узнали раньше, чем судно отдало концы благодаря своим людишкам в городе. Ловушка работает, лишь пока о ней не знают.

В какой-то момент князь Аничков понял, что проигрывает эту асимметричную войну, не вступив ни в одно сражение, и двадцать третьего послал своих людей перекупить ватаги. Разбилось всё об объём горючего: запаса доставало купить одну ватагу на неделю, а лодок на этом участке Волги было уже два десятка. Бирюк выслушал, цену назвал и в тот же день доложил о разговоре в Симбирск — не из верности, а чтобы наниматель поднять предлагаемую плату.

Топливо было единственной артерией этой войны, и князь Аничков знал, где она идёт: с симбирской базы на Кашпир под Сызранью. Только база стояла на чужом берегу, а атака туда — уже не разбой, а война между князьями, которую в одиночку не ведут. Возили горючее по суше, избегая реки. Соседям Аничков написал и позвонил в первую же неделю.

Ответы пришли с запозданием. Саратовский князь Гагарин отписался через своего юриста, вежливо и обстоятельно. Армию за границу своего княжества он не поведёт: ловить разбойников — забота того, чьё имущество атаковано. Хлеб у Самары он купит хоть завтра, правда, по цене осаждённого города. Царицынский князь Хованский предложил охранный конвой из собственных суд и запросил втрое против прошлогоднего, а когда Самара стала торговаться, поднял цену ещё вдвое. Казанский князь Мамлеев не ответил вовсе.

Помогать не стал ни один, и все трое по одной причине. Самара годами держала причальные и биржевые сборы ниже соседских, и заволжский хлеб шёл на её весы, а не на саратовские, царицынские или казанские. Каждый из троих терял на этом из года в год солидные суммы. Никто не станет вкладываться в то, чтобы конкурент опять отбирал у него доходы. Пока Самара горела, её место делили между собой те, кто уцелел.

От гагаринского «щедрого» предложения Аничков отказался сам, и упрямства в этом не было нисколько. Город кормился тем, что вывозил чужой хлеб. Продать его на месте задёшево значило вслух признать осаду и, что вывозить груз нечем, и продавцы ушли бы к конкурентам. Второй раз менять покупателя никто не станет, так что ушли бы навсегда. Да и слабость демонстрировать соседям последнее дело. Уже плохо, что вообще пришлось звонить им.

Лодок, наполненных лихими людьми, на Волге становилось больше с каждой неделей. Слух о дармовом промысле разошёлся по реке быстрее срамной болезни, и к концу месяца вдоль берегов ходило десятка два лодок, среди них Науму Бирюку по-прежнему принадлежало только восемь. Прочих не нанимал никто.

Этих Аничков и попробовал перекупить, натравив на Бирюка: рубли в городе ещё имелись. Тут он и напоролся на то же, обо что разбилась вся его оборона: нет чести среди воров. Три лодки деньги взяли и не вышли ни разу, посчитав неразумным ссориться с «коллегами по цеху». Четвёртую, которая всё-таки вышла и атаковала его, Бирюк поймал в затоне выше переката и утопил. Больше желающих не нашлось. Считали они просто: на самарский задаток жизнь не купишь, а убивают за него всерьёз.

Двадцать шестого Самара дала единственный за месяц настоящий бой. Три из четырёх уцелевших буксиров взяли по две баржи каждый и пошли вниз, к саратовским пристаням: хлеб надо было сдать хоть кому-нибудь. Шли ночью, потому что днём караван виден с Жигулей за час и засаду ставят заранее. Шли в кильватер, борт в борт не вязались, на головном поставили пулемёт, всю наличную охрану посадили на палубы. Расчёт был простой: вместе как-нибудь отобьются. В узком месте ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и караван обязан сбавить ход, их встретили с трёх сторон.

Ватажные лодки шли без огней и с заглушёнными моторами, но первую очередь дали не с них, а с берега — по рубке головного самарского буксира, чтобы выбить рулевого. Дальше вышло то, чего князь и боялся. Пулемёт бьёт туда, куда развёрнут, а лодки слишком быстро оказались под бортами. На палубах дрались топорами и ножами, потому что очередь в упор клала и своих. Головной буксир без рулевого навалило на камень и развернуло поперёк течения с горящей рубкой. Второй ушёл к городу с дырками в корпусе. Третий взяли на абордаж и увели вниз вместе с баржами и зерном. После этой ночи на ходу у Самары остался один буксир, и от причала он больше не отходил.

Оставшиеся в Самаре баржи могли идти только вниз и только самотёком, и к концу апреля в городе стояло больше сорока таких плавучих «амбаров», и зерно в них начинало гнить.

Первыми отказали в своих услугах страховщики. Обе городские конторы подняли ставку на второй день после пожара, через неделю перестали выдавать полисы на грузы, идущие через самарское плечо вовсе, а к концу месяца одна из них рассчитала приказчиков и заперла двери до особого распоряжения. За страховщиками снялись комиссионеры. Эти скупали в Самаре зерно для иногородних хозяев, а без вывоза покупать было незачем. Следом ушла половина артелей, которым нечего стало разгружать. Хлебная биржа не открывалась с девятнадцатого: хлеба в городе было вдоволь, только вывезти его стало не на чем, а покупать «чемодан без ручки» никто не хотел. Заволжские ссыпщики, занимающиеся скупкой зерна у крестьян и помещиков, ждали, когда просохнут тракты, а дождавшись слуха с реки, не отправили обозов вовсе. Во многих точках Содружества экономили топливо переходя на гужевой транспорт, поэтому остатки империи Меншикова, раскупленные конкурентами, чувствовали себя прескверно.

Пожары Самара пережила бы. Убивал её уход тех, кто держал на себе торговлю. Пристань можно отстроить за месяц, обгорелые баржи — тоже, а вот вернуть уехавшего страховщика нельзя ничем: без полиса баржу не грузят, без груза не нужен причал, без причала не нужен и город.

С двадцатого хлеб пробовали вывозить повозками по земле, чтобы грузить его уже за поворотом Самарской Луки. Апрель для такой затеи — худший месяц в году: тракты развезло, подводы садились по ступицу, разбойники уже на суше тоже шалили, и тонна, дошедшая до нижних весов сушей, стоила вчетверо больше против речной. К двадцать восьмому от этого плана отказались. Про железную дорогу тут и вспоминали с завистью. Проблема заключалась в том, что ближайшая ветка лежала за тысячу километров к северо-западу, между Угрюмом и Муромом, и к волжскому хлебу отношения не имела.

Казна убывала на глазах. Львиную долю её составляли транзитные пошлины, а чужие караваны шли теперь мимо, не приставая, и денег городу не оставляли. Жалованье дружине задержали впервые за многие годы, и младшие офицеры ходили хмурые, думая о том, что пора бы обновить резюме. Это умное слово они услышали от одного из княжеских писарей, но многие понятия не имели, что это за зверь такой.

Двадцать седьмого троих ватажников всё-таки захватили живыми, причём не по доносу: конный разъезд наткнулся на них в прибрежной деревне, где они отсыпались после очередного дела. Допрашивали их жёстко, но получили немного. Имени нанимателя они не знали вовсе. Горючее им привозили на условленное место и отмеряли бочками, расписывался за него вожак. О том, чьи баржи жечь и какие буксиры брать на абордаж, сказали Науму, а тот уже направлял своих ребят. Ни герба, ни бумаги, ни фамилии они назвать не могли. Имя, которое стояло за ватагами, князь знал не хуже собственного, только предъявить его было некому да и улик не имелось.

Тридцатого бояре, у которых на реке гнили баржи с зерном, съехались в Боярскую думу и сидели там до вечера, а вечером вышли к князю всем составом.

— Одних только наших барж на реке одиннадцать штук, Ростислав Данилович, — старший говорил за всех, не садясь и не глядя по сторонам. — Зерно в них преет. Через две недели его останется только вывалить в реку. Больше ждать нечего.

— Вода спадёт, и протоки станут мелью, — Аничков не поднял глаз от стола. — Прятаться им будет негде.

— Вода спадёт в июне, Ростислав Данилович, — старший так и не сел. — К июню мы будем уже не бояре, а погорельцы. И тот, кто нас топит, топит заодно себя: вместо биржи он получит пепел и гниль. Дайте нам сговариваться самим. Хоть с ними, хоть с тем, кто за ними стоит.

Ответа у князя не нашлось.

К концу апреля на реке поняли простую вещь. Чтобы отнять город, не нужно ни армии, ни сражений. Хватит двух десятков лодок, отчаянных людей и столько горючего, чтобы им платить. У кого горючее есть, тот и хозяин на воде, а у кого нет — тот жертва.