Германн пришёл с папкой в середине апреля, через две недели после моего возвращения из Мурома. Стояла та угрюмая пора, когда снега уже нет, а зелени ещё нет, и город из верхних окон поместья выглядел серым и мокрым. По двору таскали доски. Где-то на соседней улице с утра долбили ещё не отошедшую землю под фундамент, и стук доносило ко мне всякий раз, когда ветер заходил с той стороны.

Бумаги казначей раскладывал на столе всегда одинаково: сверху итог, под ним расшифровка, а ниже то, из чего она собрана. Привычка удобная. Можно посмотреть только результат или при желании закопаться в цифры, его подтверждающие. После осеннего дела с топливными хищениями он работал ещё старательнее и точнее, и верю я ему теперь больше, чем до этого. Коршунов дожидался своей очереди у окна и в чужой доклад не лез.

— Перевозка подорожала, Ваше Высочество, — казначей остался стоять и тронул перстень. — Фрахт с открытия навигации вырос почти в полтора раза. Статья бюджета на доставку топлива свёрстана в прошлом году, по старой ставке, а на нашем объёме набегает столько, что разницу до осени я буду брать из других статей, и вам это не понравится. И то если тариф больше не тронут, — мрачно подытожил собеседник.

— Тронут, — я подвинул к себе верхний лист. — Самое благоприятное время для купцов на фоне общего дефицита.

— Тронут, — согласился он.

Причину он назвал сразу, и она оказалась проще всего, что я успел напридумывать. На баржи начали нападать, и судовладельцы, не став ни жаловаться, ни ждать разбирательств, наняли охрану и заложили её цену в доставку груза. Стоили бойцы относительно недорого, зато большая часть расходов набежала у страховщиков, трезво оценивших риски. Те ведь считают не ружья на палубе, а вероятность того, что придётся выплачивать страховку за утраченный груз, и за две недели навигации она переменилась. Прежде в страховой полис шли найденная днищем мель, пожар и мелкое воровство, теперь угон целиком, с судном и грузом.

В итоге страховщики задрали ставку, а владельцы судов тут же перезаложили её в тариф. Дальше механика шла честная до отвращения. Фрахт оплачиваю не я, а покупатель топлива на бумаге: мои владения в этих бумагах не стоят нигде. Судно нанимает казанский, тверской, нижегородский или царицынский купец, представляющий интересы своего правителя, пристань в договоре стоит их же, и в Астрахани грузоотправитель в накладной видит ровно это. Я же компенсирую покупателю на бумаге и стоимость груза, и его доставку, и всё это с наценкой. Причём плачу авансом, потому что на иных условиях топливо мне перепродавать отказались. Даже тверская княгиня Разумовская, с которой установились вроде бы неплохие отношения.

Отдают втридорога, потому что покупают топливо в Астрахани по действующим договорам, где зафиксированы их объёмы. Каждый из них берёт свою норму, сверх неё ему в такой год на фоне кризиса не нальют, и мне достаётся ровно то, что они соглашаются отрезать от себя. Теперь к их наценке прибавились охрана и страховка: плачу и за целую баржу, и за пропавшую.

— Что взяли у меня? — спросил я.

Германн перевернул следующий лист и повёл пальцем по строке.

Ночью на восьмое апреля караван шёл ниже Камышина. Три буксира тянули восемь барж, растянувшихся почти на километр, и в узком проходе связки потеряли друг друга из виду. Этим нападающие и воспользовались. Из головной связки увели буксир с обеими наливными баржами, отцепив и бросив сухогрузную с зерном, что перегородила реку, лишив остальные буксиры с охраной возможности преследовать разбойников.

Три тысячи тонн бакинского горючего, моего в среди этого было было треть, остальное шло казанскому и тверскому покупателям: судовладелец нижегородский, и вёз он разом для всех, кто заплатил за плечо. В Нижнем связку разбивали, тверское уходило Волгой дальше, моё сворачивало Окой на Муром. По накладной моя доля также числилась за казанским купцом, и на нём бумажный след кончался, а переход к новому хозяину оформляли потом и задним числом.

— Сколько сделали выстрелов? — уточнил я.

— По рассказам выживших, всего несколько. Двоих охранников потом нашли убитыми, матросов и четверых бойцов подобрали с берега ниже по течению — выпрыгнули за борт, как началась резня. Нападавших описать толком не смогли. Показания снимал местный следователь. Копия у Родиона Трофимовича.

Столько выстрелов — это не попытка обороны, а фарс. Струсили, решил я. Злость поднялась ровная и сухая, как всегда, когда человек берёт деньги за работу, которую делать не собирался.

Насторожило меня другое. Взяли не груз, а судно с грузом, и увели так, что искать нечего. Целый буксир с двумя баржами надо куда-то деть: спрятать в затоне, перебить номера, смастерить фальшивые документы на груз, а потом найти на всё это покупателя, который возьмёт три тысячи тонн горючего вместе с чужим железом и не станет задавать лишних вопросов. Обычной ватаге такое не по силам. Так работает организованная опытная банда.

Зимой у меня ведь тоже воровали и немало. Только там я знал, с кого спрашивать: колонны шли по тракту, охрану на них ставил я сам, и нашёлся конец, за который можно потянуть. Дело не в реке и не в разбойниках, а в том, чьи люди охраняют груз. На суше они принадлежали мне. На воде и суда чужие, и люди.

Коршунов подступил, когда Германн вышел.

— Скажу сам, пока вы не спросили, Ваше Высочество, — начал он, положив передо мной сводку. — Бьют не только нас. Бьют всех подряд.

Он был прав, и цифры это подтверждали. От Астрахани до Самары за две недели навигации набралось тридцать одно нападение. Брали всё подряд: зерно, соль, кровельное железо, лес, два раза пассажирский пароход, на котором пощипали какую-то купеческую свадьбу. Единого почерка или охоты именно на меня в этих цифрах я не увидел, и читалось всё это как обычный речной разбой, только гуще, чем прежде.

Он дал мне дочитать столбец и только тогда достал из-под сводки второй лист, исписанный от руки.

— Наливных барж из тридцати одной, подвергшейся нападению, было девять, — он повёл пальцем вниз по колонке. — Ваших четыре.

Я посчитал сам. Караванов с горючим по Волге идёт много, моих среди них меньше половины.

— Что в остальных трёх?

— Мелочь. Дважды сняли бочки с палубы, один раз отбились на ходу у Чёрного Яра. Мелкий разбой, по сути.

Значит, всерьёз работали единожды, а это ещё не почерк.

— Насколько увеличилось количество нападений вообще?

— Втрое против того же срока прошлой навигации, — Коршунов не стал смягчать ситуацию. — И вот тут скажу честно, Прохор Игнатич: не понимаю. Ватаг развелось больше, чем река может прокормить. Разбой — промысел с нехитрой арифметикой, лишние рты в нём не держатся, а тут их девать некуда. Значит, кормит их кто-то другой, и это вовсе не река.

Он положил передо мной вторую сводку и характерно покосился на неё, мол, глядите, что творится.

Так… На средней Волге речные ватаги взялись за хозяйство самарского князя Аничкова. С открытия навигации сожжены два причала, разграблены четыре его хлебные баржи, обстрелян пароход у элеваторной пристани. Началось это вскоре после того, как Ростислав Данилович отказал князю Киндякову в союзе, по факту, не пошёл под его руку. Прямой связи разведка не нашла, доказательств не добыла, и в сводке стояло ровно то, что известно, без выводов.

Сложить два и два я умею. Только тут арифметика не сходилась: против Аничкова наняли бы тех, кто разбойничает на средней Волге, а жарко стало по всей реке, от Казани и до самой Астрахани. Да и не моё это дело. Самарский хлеб мою землю не кормил, воевать за чужие причалы я не собирался, и кому Ростислав Данилович перешёл дорогу, меня касалось мало.

Я скользнул взглядом по строке и, отложив лист, поднялся, прошёл к стене с картой и посмотрел на реку, по которой сейчас шло почти всё горючее девяти моих земель. Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, Сызрань, Самара, Ставрополь-Волжский, Симбирск, Казань, Нижний Новгород, потом Окой до Мурома. От того, дойдёт баржа или её ночью уведут в протоку, зависело, будут ли ходить поезда между Угрюмом, Владимиром и Муромом, и будет ли на чём гонять патрульные машины по заставам. Держалось это на наёмниках, для которых мой груз был чужим добром.

Решение я принял, не отходя от карты.

— Поставим на караваны свою охрану, — я провёл пальцем от Астрахани до Мурома. — Так будет надёжнее.

— Чужие люди на барже, Прохор Игнатич, — Коршунов поднял бровь, — это повод остальным трепать языками, где не следует. Команда их увидит и в первом же кабаке выдаст, чьи они и что стерегут. Через неделю это будет знать вся река, а через две — Астрахань.

— Поставим бойцов без мундиров и с продуманной легендой. Пусть рассказывают, что они наёмники.

— На причале в Муроме, помнится, купцы уже отказались от нашей охраны, — напомнил он.

— Разговор был на ходу, да и предлагал я тогда просто из предосторожности. Теперь причина другая, и разговор будет другой.

— А если откажут и теперь?

— Тогда будем разбираться, — я вернулся к столу.

* * *

Нижний Новгород я видел впервые, и первой мне бросилась в глаза сажа. Она лежала везде: на карнизах, на конских спинах, на воротниках встречных, на подсохшей корке грязи вдоль колей. Снег доживал только в тени северных стен, и был он не белый, а серый в крапину. Город поставлен на горе двумя ярусами, и жили они порознь. Наверху каменные дома в три и четыре этажа, широкие окна, жестяные козырьки, выметенная мостовая, кованые ограды палисадов; под горой, у самой воды, склады, кучи угля под рогожами, длинные крыши литейных, стапеля с голыми рёбрами мелких недостроенных судов и трубы, которым я не нашёл конца. Дым шёл из них не столбом, а плоско, тремя слоями, и апрельское солнце светило сквозь эту муть ржавым. Половодье залило низину. Улицы обрывались прямо в разлив, между заборами ходили лодки, по бурой воде плыли щепа, кора и обломки серого льда, а на отмелях остался вымытый с огородов сор. Отовсюду несло гарью, мазутом и навозом. Всё это перекрывал ровный гул, какого в Угрюме не бывает даже в кузнечном ряду, и я поймал себя на том, что смотрю мимо чистых фасадов, вниз, где варили сталь и клепали корпуса.

Поехал я по понятным причинам не к продавцам в Астрахань и не к покупателям, ведь своих судов у тех нет, и фрахтуют они у конкретной компании. Поэтому любое моё требование об охране легло бы в итоге на неё, а я бы за него ещё и переплатил посреднику. Нет, говорить стоило сразу с тем, кто владеет баржами.

Почти весь судоходный парк в городе принадлежал «Волжскому пароходному товариществу». Правление стояло на бровке горы, в двухэтажном особняке с террасой над кручей, и денег на этот дом в своё время не пожалели. Выбрано место было с умом: от стола хозяина до его затона километр, если по воздуху, и всё хозяйство отсюда как на ладони. Вода мутная, поднявшаяся, с крутящимися воронками у свай; баржи отстаивались тесно, борт к борту, на ближней конопатили шов, а дальше по берегу тянулись пакгаузы под новым железом.

Тайны я этой встречей не выдавал. Владелец товарищества и так всё знал: по документам моё горючее идёт дальше, а на деле часть барж уходит на Муром. Такое возможно только по распоряжению собственника компании. Я приехал на беседу с человеком, который мой секрет и хранит.

Молчал он, понятное дело, не из верности. На этом манёвре он зарабатывал отдельно, и огласка стоила бы ему и этих денег, и подряда на перевозку материалов для железной дороги. Опасность шла не от него, а от его сотрудников: им терять нечего, и слышать мои слова им не стоило.

Разговора я сразу просил без чужих ушей, и хозяин товарищества это понял правильно. Аверьян Гордеевич Сушков встретил меня у дверей и сам провёл наверх, в свой кабинет, где нас осталось двое и больше никого. Грузный, седоватый, в добротном костюме и с руками портового грузчика, поклонился он точно как предписано перед Великим князем, и ни на палец больше. Фамилия его не первый год мелькала в ведомостях казначейства, а самого я до этого видел единственный раз.

Разговор он повёл издалека. Половодье, мол, в этом году доброе, лёд сошёл без заторов, река до конца мая будет стоять высоко, а это спокойная навигация и никаких простоев. Потом он перешёл на железную дорогу и говорил о ней долго, со знанием дела. Металл для неё возит его товарищество: из Нижнего вверх по Оке до Мурома. Работой этой он доволен и надеется, что и на следующий участок Великий князь никого другого не поставит.

Я слушал и не перебивал. Купец начинает с приятного, когда не знает, чего ждать от заказчика, опасаясь какой-то каверзы. Вот и выкладывал передо мной всё, чем полезен.

Своё предложение я изложил коротко: на каждую баржу с наливным грузом до Мурома встаёт полдесятка моих людей, без мундиров и без оружия на виду, наём оформляет товарищество, платить буду я, и стоить это ему не будет ни копейки.

Сушков опустил глаза в стол и держал их там ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал обдуманным.

— Благодетельство, Ваше Высочество, и не по заслугам нашим, — Аверьян Гордеевич поднял голову, и голос у него был мягкий, хорошо поставленный. — Только у нас всё налажено. Охрана нанята на всю навигацию, старшие у них наши, ходят с нами не первый год. Мы ведь вашим княжествам груз возим, а не суда в аренду сдаём.

— Налажено… — повторил я. — Оно и видно.

Он ждал, и я договорил:

— Куда же тогда делось моё топливо, Аверьян Гордеевич?

Ответ нашёлся у него сразу.

— То не наши были, Ваше Высочество, — голос его дрогнул. — В Астрахани взяли местных на один рейс. Там такого годами не случалось. А убыток закроют страховщики.

Последнее он произнёс, глядя мимо меня.

— Кому закроют? Мне?

— Владельцу груза по накладной, — он чуть повёл плечом.

— То есть казанскому купцу.

Отрицать Сушков не стал.

— А судно? — спросил я.

— Судно наше, и на него полис отдельный.

Замечательно, за баржи и тягач получит он, за пропавшее горючее тот казанский купец, который его в глаза не видел, получив за него от меня полную плату авансом, а я, заплативший и за одно и за другое из своего кармана, не стою в бумагах нигде и не получу ни рубля.

— В том договоре вас нет, Ваше Высочество, — сказал он без всякого вызова, как говорят о погоде. — Спрашивать не с кого. Форс-мажор. На всё воля божья…

— Тогда молитесь, Аверьян Гордеевич, чтобы больше ничего не пропадало, — я положил ладонь на стол. — Потому что рельсы и мостовые опоры на муромскую ветку возили вы, и помнится, не все счета ещё оплачены. Значит, из ближайшего счёта и вычту стоимость украденного.

Голову он вскинул быстро, посерев лицом.

— Железо и те баржи — дела разные, Ваше Высочество.

— Для вас, быть может, разные, для меня деньги одни — мои, — я не дал ему договорить. — Я плачу вам через посредника за то, чтобы мой груз доходил до конечной точки в целости и сохранности. Не дошло — не плачу. Хотите подряд на следующий участок железнодорожной ветки, я подпишу его охотно, а вычет пойдёт уже с этого.

Он молчал и считал. Считал недолго: против годового подряда на всю дорогу такая сумма невелика, а ссора с тем, кто его подписывает, обойдётся куда дороже. Да и понимал он прекрасно, что ещё одним участком до Гаврилова Посада мы не ограничимся. Уже ходят слухи по Содружеству о том, что и до Москвы проложат отрезок, и ходят они не просто так…

— Как скажете, Ваше Высочество. Это будет… справедливо, — последнее он произнёс с таким лицом, будто в рот ему засунули лимон и провернули до характерного щелчка.

Назови я эту сумму при его сотрудниках, к вечеру кто-нибудь принялся бы считать, откуда она взялась, а к утру и сосчитал бы. Потому и просил разговора без них.

Своё я забрал, только украденное топливо деньгами не заменишь, и потому я перешёл ко второму пункту, а по факту вернулся к тому, с чего начинал: моя охрана на его судах.

В ответ на это собеседник зачастил. Дальше пошли доводы, и разумны они были условно все, кроме денежного. Чужой человек на палубе не подмога, а помеха: в команде на воде знают своих по шагам, по кашлю, по тому, как кто ходит по трапу в темноте, и подбирают таких годами. За убитого наёмника хозяин платит вдове и на том дело кончено, а погибни на его барже княжеский солдат, спросят с него уже не деньгами. Уступи он мне сегодня, завтра того же потребуют иные княжества, и на каждом судне сядет по отряду; возить он будет уже не грузы, а дружины. И, наконец, пока лихие ватаги берут добычу, а матросов ссаживают живыми, убыток терпим. Появится вооружённый отпор, и стрелять начнут на поражение, а считать придётся не украденные бочки, а убитых матросов и затопленные суда. Сторожам вдобавок уплачено до октября, и денег этих назад не вернуть.

— Никого не гоните, — на это я и ловиться не стал. — Пусть дослуживают срок, за который им уже заплачено. Мои идут сверх и за мой счёт, так что не теряете вы ни копейки. И страховщик за корпуса сбавит: борт под двойной охраной он посчитает дешевле.

Он не спорил и не благодарил, а просто переждал.

— Есть и то, Ваше Высочество, о чём при своих я говорить не стал бы, — Сушков развёл ладони над столом. — Оттого и рад, что вы просили без них. Бумага одна, хозяин по ней другой, и так у всех, кто вам продаёт. Сегодня в Нижнем про это знают двое: я да вы.

Верно, потому что в Муроме груз передают одному неприметному купцу, и матросня уверена, что начальство приторговывает астраханским добром из-под полы, но вовсе не в интересах Великого князя.

— Ваши люди молчать, может, и умеют, — продолжил собеседник, — только в караване с ними будет команда в десяток душ, и вот эти не умеют. Через месяц на всякой пристани от Астрахани до Брянска будут знать, чью баржу стерегут княжеские бойцы, а знают на реке всегда сразу все.

Вот тут причина и вскрылась. Про бумаги Сушков сказал правду, но не всю и не главную. Я это скорее ощутил интуицией, чем понял на основе каких-то логических доводов.

Боялся он не моих бойцов, а посторонних глаз. Хоть десяток моих людей на палубе, хоть четверо — это столько же свидетелей, и стоят они там всю дорогу, от первой перевалки до последнего причала. Им видно всё: сколько налили в Астрахани и сколько сдали в Муроме, куда девалась разница, откуда взялась подтоварная вода в остатке, чьи бочки взяли попутно у частника на полпути и кому слили ночью у безымянного затона. Речной промысел кормится этой разницей столько, сколько по реке возят. Она заложена в цену, о ней знают все, и воровством её никто не называет ровно до того дня, когда её начинают считать. Пустить на баржу моего человека, в мундире или без, значит посадить себе на шею ревизора, которого нельзя ни выгнать, ни перекупить, ни пересидеть.

И это если на барже одна лишь недостача. Богатеют ведь и не только с неё: мимо застав ходит беспошлинный товар, ходят стволы без клейма, а с низовья поднимают и то, за что в Содружестве идут на каторгу без права амнистии. Не зря же Астрахань служит вратами в Содружество для Восточного каганата. Что из этого лежало в трюмах у Сушкова, я не знал и знать не хотел, потому что знание обязывает. Он знал точно. Для него мой человек на борту был хуже ствола у затылка.

Прятал он это плохо и, ведь когда я сказал, что мои люди в книги и в трюм не полезут, у него волна прошла по лицу, и он тут же увёл разговор на другую тему.

Мысленно я искал возможные решения.

Первым лежало самое простое: купить свои суда и возить самому. Не годится, и вовсе не из-за денег. Во-первых, это время на покупку нормальных судов, но это полдела. Поиски шкиперов, лоцманов и машинистов, а также проверка их биографии тоже отнимет немало времени. Во-вторых, у товарищества баржа идёт вниз не порожняком: сверху она несёт одни товары, а бакинское горючее берёт уже обратным рейсом, и половину расходов на неё оплачивает чужой груз. Мне везти вниз нечего. Свой борт пойдёт до Астрахани пустым, вернётся полным, и каждая тонна выйдет дороже нынешней, со всей наценкой перекупщика вместе взятой. Либо же придётся разводить коммерческую деятельность и искать заказчиков, в общем, овчинка не стоит выделки.

Вторым возможным решением стало бы выдвинуть ультиматум покупателям: приму только то, что придёт под моей охраной. Пусть уже они надавят на Сушкова. Законно и надёжно, но не годится: суда всё равно его, а покупателю дешевле отказать мне, чем ссориться с теми, кто возит ему всё остальное.

Третьим вариантом было взяться за страховщиков. Заставь контору вписать охрану в полис условием выплаты компенсации, и пароходство приведёт моих людей на борт само, добровольно и с глубоким поклоном. Только требовать от конторы я не могу ничего: меня нет и в этих бумагах тоже, а первое же моё письмо туда откроет ровно то, что я прячу.

Оставалось последнее, и вот оно было мне по руке. Товарищество сидит в Нижнем Новгороде, и я ему не хозяин, зато муромский причал мой, перекачка идёт на моей земле, и всякая их баржа рано или поздно встаёт у моего берега. Достаточно поставить там заставу и не выпускать порожние баржи обратно, пока их владелец не подпишет то, что мне нужно. Простой судна съедает больше, чем приносит любая контрабанда, и недели через две они приехали сами, да ещё и благодарили бы за то, что я выделил им охрану.

Причина, почему я не стал так делать, была проста. От Меровинга с Гасбургом я отбился на совете глав Бастионов, но после Юсупова за мной тянется репутация человека, который решает любые вопросы через ликвидацию своих врагов. Что отчасти недалеко от правды. Ничего другого против меня у врагов сейчас нет, и всякий раз, когда я подтверждаю эту репутацию новой выходкой, у них прибавляется патронов в магазине. «Великий князь Платонов силой удерживает купеческие суда» — готовый заголовок, и в Берлине с Парижем его напечатают раньше, чем в Нижнем закончат опись. Сам по себе он мне не опасен. Хуже то, что из десятка таких строк складывается уже не репутация, а обвинение, и вот тогда совет соберётся заново, и разговаривать со мной будут Арбитры, а бывших боевых товарищей убивать не хотелось бы. Габсбург с Меровингом буквально ждут, когда я сам подброшу хворост в костёр.

В итоге эта часть беседы так ни к чему и не привела. Уходя, я оставил ему последнее предупреждение.

— Оговорённая компенсация — это не разовая уступка мне, Аверьян Гордеевич, а порядок нашего взаимодействия на всю дальнейшую навигацию. Каждая моя тонна, которая не дойдёт до Мурома, будет вычтена из ваших счетов по цене пропавшего груза. Без долгих судебных разбирательств и без вашего согласия.

Тут он впервые за всё утро посмотрел мне в лицо и взгляда не отвёл.

— Ваше Высочество, Волга нам не подчиняется.

— Мне тоже, — согласился я. — Зато вы подчиняетесь. Возите, как хотите, охраняйте, как хотите, но за каждую пропажу платить будете вы, а не река. Захотите переложить эти риски на меня, милости прошу пожаловать с моими людьми на борт. Условия те же.

Он не ответил, и я договорил уже от двери:

— Если история повторится, в следующий раз вы приедете ко мне сами, и я приму. Только разговор тогда выйдет короче, а условия хуже.

Спорил он мало, и меня это не обмануло. Случившееся он считал бедой одной ночи: ватаги пошумят и уймутся, ажиотаж спадёт, а подряд на доставку железа никуда от него не денется. Камышинский инцидент я читал иначе.

Он проводил меня вниз и заверил, что товарищество сочтёт за честь служить мне и впредь. Поклонился он на этот раз глубже, чем при встрече, потому что теперь ему было волнительно, как бы я ещё чего не потребовал.