Двадцать четвёртого июля я отдал два часа журналистам.

Придумал это не я. Год с небольшим назад боярыня Аглая Ягужинская, глава Информационного приказа, положила мне на стол два расчёта: во что обходится опровергать напечатанную неделю назад чужую выдумку и во что обходится первым дать свою версию. Разница оказалась такой, что спорить я не стал.

Собирают их в зале Боярской думы в Угрюме, и не от щедрости: другого помещения, куда влезает столько народу, в Угрюме нет. Тяжёлая портьера у входа, стол под зелёным сукном, герб княжества на стене за спиной, артефактная камера на треноге в центральном проходе, у левой стены столик с водой, за всё время так никем и не тронутый. Заняты были первые пять рядов и половина шестого, и ещё человек десять стояли у дверей.

Сукно на стол постелили зелёное, потому что на совещаниях у соседей стелют зелёное. Почему зелёное стелют у соседей, я выяснять не стал: подозреваю, что ответа нет ни у кого во всём Содружестве, а начало положил какой-нибудь давно умерший чиновник, купивший то, что было в лавке по скидке.

Правило я установил одно: вопросы заранее не собирают. Дарья полгода объясняла мне, что у соседей заведено иначе и что так спокойнее для всех, чтобы не было неприятных сюрпризов, но перестала спорить, когда услышала мой аргумент. Согласованный вопрос слышно по интонации, зал такому вопросу не верит, а человек, заранее знающий ответ, перестаёт слушать и пишет под диктовку. Мне нужно было, чтобы слушали, проявляя искренние эмоции.

Аглая села в первом ряду с блокнотом наготове и смотрела на меня так, будто ждала неудачного слова, чтобы вмешаться. За полтора года она вмешалась всего дважды, и оба раза по делу.

Скальд сидел на карнизе над средним окном и делал вид, что дремлет. Два фотографа сняли его первым делом, ещё до меня.

«Два кадра, и оба в профиль, — недовольно заметил он, приоткрыв один глаз. — Профиль у меня рабочий, спору нет. Только анфас я величественнее, а спросить, с какой стороны меня снимать, никому ещё не пришло в голову».

Обязательно скажу им в перерыве.

«Скажи заодно, что птица голодная».

Птица съела полтарелки орехов.

«Птица съела их вчера, — проворчал ворон. — Со вчерашнего дня у меня упадок сил и головокружение, я отощал и держусь из последних сил!»

Первый час шла обычная работа.

Про железную дорогу я подтвердил то, что и без меня разошлось по газетам: планы строительства четвёртой ветки до Москвы. Один из журналистов спросил о роли нижегородского производства, что я и подтвердил.

Про Самару спрашивали дольше всего, и все вопросы сводились к одному: по своей ли воле присягнул князь Аничков. Я отвечал, что князь присягнул в присутствии всей Думы, что титул, дворец и содержание остаются за его родом и наследуются, а административные вопросы возьмёт на себя ландграф, поскольку Ростислав Данилович уже не в том возрасте, чтобы лично заниматься текучкой. По сути, представил ситуацию как помощь Его Светлости. Желающим предложил съездить на самарские пристани и посмотреть, как разгружают зерно с барж, простоявших на рейде без буксиров с апреля. Двое строчили столь усердно, что я подумал, и вправду съездят.

Про реформы спросили дважды и с двух разных сторон. Обозначил прогресс и грядущие вехи. Пока что несмотря на некоторую турбулентность первых месяцев процесс шёл уверенно, набирая обороты.

Про Казань спрашивали особо активно. Я отвечал одинаково: угрюмских войск под казанскими стенами не было, город взял симбирский князь Киндяков по собственному решению, а к порядку, наводимому суверенным государем в своих новых владениях, Угрюм касательства не имеет. Трое записали. Четвёртый, из брянской газеты, поморщился и сел.

— Ваше Высочество, вас видели в Казани. В тронной палате, в день присяги. Могу я уточнить, что вы там делали, если ваши войска не принимали участие в захвате Казани?

— Видели, — подтвердил я. — Его Светлость князь Киндяков пригласил меня как союзника, и отказаться было бы невежливо. Участие в торжествах было знаком уважения с моей стороны.

— И это всё?

— Это всё.

Он мне не поверил и был совершенно прав.

Про Свияжина под конец первого часа спросил как раз брянский журналист: жив ли казанский узурпатор, где он содержится и состоится ли суд. Я ответил, что генерал жив, вину признал и отрабатывает службой, а суда не будет.

Потом поднялся Святослав Волков, мой двоюродный брат.

Он работал в Муромском обозревателе и спрашивал такое, за что в соседнем княжестве журналиста перестали бы пускать в зал. Сегодня его роль была задать один конкретный вопрос.

— Ваше Высочество, вопрос по топливному кризису, охватившему Содружество. За прошедшие месяцы ваши княжества, полагаю, переплатили значительные денежные средства. С начала этого кризиса прошло больше восьми месяцев. Что-то изменилось?

— Изменились три вещи, назову по порядку. Первая: топливо к нам больше не ездит трактами. С апреля оно идёт водой и рельсами, и перевозка в результате такой логистики обошлась втрое дешевле прошлой осени. Вторая: мы активно занимаемся разведкой потенциальных нефтяных месторождений на наших землях для дальнейшей их разработки. Так что если знаете, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, дайте нам знать. Разумеется, за вознаграждение, — я улыбнулся.

Собравшиеся журналисты вежливо и совершенно искусственно посмеялись.

Святослав ждал третьего пункта, не садясь.

— Третья: Котово. Тамошний промысел горит десятый месяц. Это беда для всего Содружества, поскольку расплачиваются за пожар люди, никогда не слышавшие про такую слободу. Коробковское месторождение, безусловно, далеко не самое крупное в Содружестве, но оно играло свою крайне важную роль в снабжении всех княжеств топливом, и его потеря больно ударила по хрупкому балансу топливного рынка, последствия чего минувшей осенью и зимой ощутило на себе каждое княжество. В связи с этим имею все основания сказать, что пожар на этом месторождении будет погашен. Об этом я говорил в Саратове с Его Светлостью князем Гагариным на днях. Вчера, если быть точным.

Журналисты оживились, почуяв горячую тему.

— Александр Поликарпович заинтересован и в этом месторождении, и в том, чтобы добыча там возобновилась как можно скорее. Это, несомненно, станет поводом для совместной работы между нашими княжествами, потому что и тушение пожара, и восстановление уничтоженного оборудования потребуют значительных ресурсов. У нас они есть. Я предложил Его Светлости поднимать котовскую добычу вместе через равноценное партнёрство: у меня стоят без дела буровые установки, а у Саратова имеется многолетний опыт добычи нефти на Жирновском месторождении. Без их профессиональной компетенции и высококвалифицированных специалистов это начинание в одиночку нам не осилить. Я считаю, такое сотрудничество станет новой важной вехой в развитии моих земель, обеспечив топливную независимость Угрюма.

— То есть соглашение с Саратовом заключено? — спросил Волков.

— Я намерен довести это начинание до логического конца, — ответил я намеренно обтекаемой формулировкой.

Из середины зала задали логичный вопрос.

— Ваше Высочество, Котово остаётся вольной слободой: князя над ней нет, должность воеводы выборная. Согласована ли объявленная вами работа с воеводой Ртищевым и сохранит ли слобода самоуправление?

— Воевода Ртищев человек умный и цену всякой предложенной помощи понимает лучше меня. Решать за его слободу я не берусь.

Писать перестали. Это было видно сразу: два десятка человек разом подняли головы от блокнотов. Только одна дама из «Содружества-24» продолжала писать, да и та вычёркивала строчку, чтобы вывести поверх неё другую. Ответ они получили, хотя я его не давал.

Оставшееся время ушло на обсуждение школы воевод, на цены и на слухи про новый набор в Стрельцы. Дарья закрыла конференцию за двадцать минут до срока: дальше всё равно спрашивали бы про Саратов.

В кабинете я снял пиджак и сел считать.

В зале я не произнёс ни одного ложного слова. Сказано было три вещи: что встреча с Гагариным состоялась, что тот заинтересован в котовском промысле и что партнёрство я ему предложил. Первое подтвердит любой человек из его приёмной, второе секретом не являлось, исходя из длящейся много лет тяжбы за Котово, третье было лишь моим предложением и предложением оно и осталось. Каждая из этих фраз говорила о намерении или желании, моём или его, а намерение тяжело проверить и опровергнуть. Зал услышал вместо намерений результат, потому что к «предложил» каждый сам мысленно дописывает «и договорились», иначе бы зачем об этом было рассказывать.

С воеводой вышло ещё чище. Мою характеристику Ртищева можно также трактовать как предварительную договорённость, хотя это всего лишь моя оценка чужого ума. Опровергнуть её мог бы сам Ртищев, но я был уверен, что он этого не сделает, дожидаясь от меня каких-то конкретных предложений.

В итоге слова «договор» или «союз» в зале не прозвучало ни разу, а услышали там именно это, и это была лучшая часть дела.

Осталось теперь лишь дождаться хода противоборствующей стороны.

Вызвав Белозёрова к себе в кабинет, я повернулся к ворону, спикировавшему мне на плечо.

Набери орехов в дорогу. Полетишь в Царицыно.

«Опять работать… Заметь, здесь меня ни разу не назвали галкой, — буркнул Скальд, топчась по мне. — Хорошее княжество. Незачем из него улетать».

Казначей пришёл через двадцать минут с папкой под мышкой. По его лицу было видно, что с весны он так и не отдохнул. Распоряжений было три: заложить деньги на астраханскую кампанию, выделить из зимнего резерва авиационный керосин и сегодня же начать грузить полки на суда в Ярославле и Костроме.

Германн потрогал перстень на безымянном пальце и посмотрел на меня поверх бумаг.

— Война объявлена, Прохор Игнатьевич?

— Нет.

— Тогда по какой статье я это провожу? Погрузка полков в казначейских книгах называется одним из двух слов, и второе мне сейчас произносить крайне не хочется.

— Первым и назовите. Августовские манёвры, приказ подпишу сегодня. Полки идут до Самары и там встают, а бумаги на проход мимо Нижнего, Чебоксар, Казани и всего прочего лежат у Петра Павловича.

Германн дописал, поднял глаза и спросил, надолго ли манёвры.

— До первого письма, — с лёгкой улыбкой сказал я.

* * *

Утро двадцать пятого июля не задалось у князя Хованского ещё до того, как принесли газеты.

Правая нога болела с полуночи. К двум он перестал притворяться, что спит, перебрался в кресло у окна и, вытянув ногу на скамеечку, просидел так до рассвета.

Первый врач когда-то объяснил ему, что виноваты вино и мясо. Демьян Саввич сменил врача, и следующий сказал, что виновата сырость. Этот держался при нём четвёртый год.

Все в доме знали, что в такие часы князю лучше не попадаться на глаза, и до прихода приказчика к нему никто не входил.

Игнат вошёл в половине девятого, поставил на столик чай, положил почту и три газеты и остался у двери.

— На «Содружестве-24» вчера был сюжет, Демьян Саввич. Про топливо. Я записал.

— И что там?

— Там про Котово, — многозначительно произнёс помощник.

Приказчик шикнул на крупную чёрную птицу, усевшуюся на карниз напротив, и прикрыл створку. Птица, явно слишком много думавшая о себе, не улетела.

Хованский развернул верхнюю газету.

Заметка была не про него и не про Царицын, а про угрюмского Великого князя и его встречу с журналистами, и Котово стояло в ней третьим пунктом, между буровыми установками и ценами на хлеб. Князь прочёл абзац, потом прочёл его снова, медленно, ведя пальцем по строчкам.

Платонов брался погасить пожар. Двадцать третьего числа он говорил об этом в Саратове с Гагариным, и по всему выходило, что уже заключил соглашение.

Хованский опустил газету на колени и некоторое время смотрел в сад.

Судебный процесс шёл седьмой год.

За эти годы он возил в Переславль девятнадцать свидетелей, четверых из них по два раза, и при каждой смене коллегии начинал всё заново. Двое судей брали у него деньги, а один из них однажды даже отработал заплаченное. Поверенные, прошения, гостиницы, подарки, обеды и прочие мелкие расходы по статье представительских — сто двенадцать тысяч рублей, и это только то, что прошло через книги. Теперь всё это не имело значения: слобода уходила к Саратову не по решению Палаты, а потому, что за Саратовом встал Платонов с его глубокими карманами и обещанием погасить котовский пожар.

Отдельно Демьян Саввич считал затраты, которых не было в бухгалтерских книгах.

Осенью он заплатил восемнадцать тысяч через двух посредников, и человек, взявший эти деньги, ни разу не видел его лица. Заказ был чёткий: покорёжить фонтанную арматуру и остановить добычу на пару месяцев. Условие князь поставил сам и повторил первому посреднику дважды: без лишней крови и без огня.

План казался надёжным. Если промысел остановится, слобода лишится дохода, и воевода поедет просить денег и людей. Обратится не к тому, кто ближе, а к тому, кто способен помочь: Саратов, с его крючкотвором Гагариным, даст ему юриста и посоветует потерпеть, Царицын даст роту солдат и столько денег, сколько нужно. Тогда Ртищев сам приведёт слободу под власть Царицына, без всякой Палаты.

Вместо этого всё пошло через одно место и, горящую с октября скважину не мог потушить никто во всём Содружестве. Точнее, могли бы, если бы Ртищев нашёл у себя достаточно денег, чтобы нанять первоклассных специалистов.

Погибших Демьян Саввич не жалел: убивать их не велел, но и своими людьми не считал. Жалел он о другом. Из-за его заказа случилась беда, которая и приведёт Платонова в Котово: больше справиться с ней некому. И слобода будет благодарить за спасение Платонова, и, что хуже, ненавистного мерзавца Гагарина, а не его.

Главной проблемой был даже не пожар, а его последствия.

В июне Вадбольский посреди дня вызвал его к магофону и сказал без имён, что общий друг из Казани оставил свой пост не по своей воле. Астраханский князь уложился в полтора десятка слов и больше ничего не сказал. Хованский в тот же день поставил дружину лагерем под городскими стенами и с той ночи спал под усиленной охраной, а лагерь так и не свернули.

Врать себе было поздно. Мамлеев продавал Астрахани сведения о чужих баржах. Тем же самым и по той же цене платил Астрахани он сам, и в списке, который где-то лежит, их имена идут рядом. Мамлеева не стало. Никто ничего не доказал, никто ничего не потребовал, ни одна Палата не приняла ни одного прошения.

Пока Платонов был за тысячу километров, в длинном списке можно было затеряться на годы. Теперь он стоял за спиной у соседа, чьи пристани лежат в двух днях хода вверх по реке, и список сократился до одной строки. Получив такую поддержку, даже такой трус как Гагарин окажется способен на решительный шаг. Он придёт за Царицыном: сначала котовский промысел, потом пристани, потом кто-нибудь напомнит про арчединскую нефть. До этого оставался год, может быть, два.

К полудню князь вызвал генерала Тучкова и боярина Дурасова.

Выслушав князя, боярин заговорил первым, как всегда, когда речь заходила о деньгах.

— Начнём мы, и все соседи получат повод напасть на нас. Они подпишутся под чем угодно, лишь бы раздробить Царицын, и никакой Переславль не поможет.

— Котово ничьё, — возразил Хованский. — Слобода без государя, и по бумагам моё притязание не хуже саратовского. Я иду не на чужую, а на спорную землю, что подтвердит любой юрист. Гагарин ответит тем же. На жирновском промысле я первым перейду границу, но объясняться за это будет тот, кто выиграл.

— А Платонов?

— А Платонов ничего не сделает. — Князь положил ладонь на подлокотник. — Бастионам с нами воевать запрещено. Он может прийти только по приглашению государя, с которым заключил союз. Союза пока нет. Был бы союз, Платонов на той конференции объявил бы о нём прямо и с удовольствием, а он от ответа ушёл. Значит, бумаги ещё не подписаны. Значит, надо бить на опережение.

Он помолчал.

— Бумага появится в тот день, когда Гагарин испугается. Вот ровно столько у нас и времени.

Тучков развернул карту и повёл по ней пальцем.

— Дорога одна — через Балыклейскую станицу. До Котова идти недолго, а на слободу хватит одной роты: дружина их слабовата, стены низковаты. Оттуда до Жирновского промысла ещё день-два. Тронем его, Гагарин выйдет в поле, иначе его свои же вынесут из кресла вперёд ногами. При том саратовцы не воевали в поле одиннадцать лет.

— Что планируете брать? — потирая ладони, задал вопрос князь Хованский.

— Пять тысяч солдат, шестнадцать орудий, четыре миномёта, одиннадцать боевых магов, включая всех трёх Магистров. Нужен быстрый рывок и быстрый удар.

— Верно, — кивнул Дурасво. — Если тянуть до сентября, казна не выдержит.

— Тогда выступаем завтра, — сказал Хованский.

— Собрать всех в столь сжатые сроки будет непросто, — осторожно заметил генерал.

— А вы постарайтесь, — холодно отрезал князь.

Вечером он спустился в сокровищницу, где держал всё, что успел отнять, выторговать или выиграть. Он часто водил туда гостей, но редко спускался один.

В третьем ряду, между корабельным фонарём с астраханской баржи и саблей ахтубинского атамана, стояла пустая подставка из красного дерева. Её заказали шесть лет назад под грамоту на Котово, и она так и стояла пустой.

Сложив газету вчетверо, князь убрал её в нагрудный карман. Ему хотелось, чтобы она была при нём, когда он войдёт в слободу.

* * *

Второго августа, во втором часу дня, Александру Поликарповичу с запозданием доложили, что царицынское войско вошло в Котово. С запозданием потому, что разведка должна быть поймать выступление войска из города, но разленившийся Тайный приказ показал свою полную несостоятельность.

Помощник Дунаев положил перед ним две бумаги: донесение с заставы и запись разговора с воеводой Ртищевым по магофону. Слободу заняли утром, подавив сопротивление, а главные силы прошли её, не задерживаясь, и повернули вверх к Жирновскому месторождению.

Запись была короткой и путаной. Воевода сообщал, что царицынские войска вошла в Котово в шестом часу, что городскую печать у него не отобрали, что жителей не тронули и что от него требуют подписать акт о переходе под власть Царицына. Дальше он трижды спрашивал разными словами, как ему быть. Представив себе этого человека с его вечными прошениями, Гагарин решил, что к вечеру Ртищев подпишет: спорить ему нечем, а искать защиты не у кого.

Обе бумаги князь отодвинул к краю стола.

Потом посчитал.

По спискам саратовская армия на текущий момент насчитывала три тысячи двести человек. Годных для поля было две с половиной тысячи: остальные сидели по заставам, при казне и на пристанях, и снять их означало открыть город. Орудий было восемь. Купили их четыре года назад и показали при большом стечении народа, с молебном и репортёром, а потом раз в год выкатывали на площадь и палили холостыми в честь дня города. Ни из одного по живым людям не стреляли. Артиллеристы совершенно искренне считали эти салюты боевым опытом: другого у них не было. Условно боевых магов, то есть тех, кто хотя бы раз участвовал в полноценной дуэли, было пять, причём двое преподавали в местной Академии. Остальные могли разве что подпалить брёвна в камине да охладить шампанское в бокале. Последний раз саратовская армия стреляла в людей, когда разгоняла особо крупную драку стенка на стенку на ярмарке; смерть человека от пули в живот ещё полгода фигурировала в отчётах.

Считать дальше смысла не было.

Из нижнего ящика князь достал газету, вышедшую восемь дней назад.

Заметку он прочёл в день выхода и сразу продиктовал опровержение. Дунаев переписал его набело, но над двумя абзацами они просидели до вечера.

Опровержение он так и не отправил. Его публикация означала бы, что Великий князь Угрюмский соглгал в своём зале, и вдобавок к первому врагу Саратов нажил бы второго. При том Платонов мог бы указать, что никакой неправды не прозвучало, ведь он не утверждал, что союз заключён, а совместное восстановление Котово — дело решённое, и тогда глупцом уже выглядел бы сам Гагарин.

На прямой вопрос о соглашении Платонов ответил уклончиво, и его слова, сами по себе ничего не значившие, истолковали единственным очевидным образом. Умный мальчишка, грамотно всё формулировал…

Князь тогда вспомнил про Самару, которой теперь правил поставленный туда из Угрюма ландграф, и убрал написанное опровержение в стол.

Восемь дней он ничего не отвечал, и его молчание всё это время воспринимали как согласие. Десять дней назад он выпросил три недели на раздумья.

Теперь он ещё раз проверил всю цепочку, как если бы дело было чужим.

Сама газетная заметка с выступлением Платонова его ни к чему не принуждала. Ловушку захлопнул Хованский, когда выступил с армией…

— Он меня подставил, — сказал князь вслух.

Дунаев поднял глаза.

— Для иска это не годится, Ваша Светлость.

— Знаю, что не годится. Я всю жизнь зарабатываю тем, что правильно пишу бумаги. Мне сегодня показали, как можно играть на доске иначе…

Он перебрал оставшиеся варианты.

Без союзников он мог продержаться на защите Жирновского промысла около десяти дней. Между месторождением и городом не было ни одной пригодной для обороны позиции.

Сначала он всерьёз подумал, не отдать ли треклятое Котово и не договориться: обычно он решал проблемы именно так. Отдавать оказалось нечего. Хованский шёл не за слободой, прошёл её насквозь и не остановился. Он уже вывел войско и теперь заберёт всё, до чего дотянется. Остановить его может только другое войско.

Просить Переславль было бессмысленно. Палата не разбирает подобные дела, а если бы даже разбирала, судебные процессы часто тянутся месяцами, и к слушанию Саратов будет уже стоять под чужим флагом.

Обращаться оставалось только к Платонову.

Пенсне князь положил на стол стёклами вниз, чего не делал никогда.

— Пиши, Паша. Первое: просьба о военной помощи, в которой укажи обстоятельства и точный час, когда я получил донесение с заставы. Второе: предложение оборонительного союза на пять лет, с правом прохода угрюмских войск по саратовской земле и воде на время боевых действий. Третье: Коробковское месторождение пополам, добыча и переработка, доли равные.

Дунаев писал, не поднимая головы. На третьем пункте ручка у него остановилась.

— Это ведь то, от чего вы отказались.

— Это то, от чего я отказался, — мрачно кивнул Гагарин. — Число поставь сегодняшнее, — сказал князь. — Второй экземпляр на всякий случай нарочным в Переславль, сегодня же. Пусть в Палате примут под расписку и запишут час приёма.

Дунаев отложил ручку.

— Чтобы стояло раньше первого выстрела.

— Чтобы стояло раньше первого выстрела, — согласился государь.

Оставался последний вопрос: сколько времени потребуется угрюмским полкам. Если суда стоят под парами и загружены, от Мурома до Саратова они дойдут за неделю, может, быстрее. Если не стоят, подготовка растянет срок до двадцати, а через двадцать дней письмо можно было и не писать. Готовы ли суда, князь не знал и справок наводить не стал.

Сделано было чисто. Ни угрозы, ни ультиматума, ни единого слова, за которое можно зацепиться: в газете напечатали то, чего хочет наглый мальчишка, и подождали, пока сосед прочтёт. Через полгода, если Саратов устоит, Александнр Поликарпович станет младшим партнёром на собственном промысле и сам же об этом попросил.

Гагарин не гадал, придёт ли Платонов.

Тот собирался прийти с самого начала.