Вторые сутки бывший генерал Тарас Свияжин сидел под стражей в собственном кабинете.

Стол и чернильница оставались на месте. По-прежнему были закрыты изнутри и стальные ставни, поставленные в первую же неделю по его приказу. Изменилось одно: дверь теперь стерегли снаружи не охранники, а надзиратели. На левом запястье лежала аркалиевая цепочка в три звена, запечатанная на замок. Что привычная магия ему теперь недоступна, Свияжин знал заранее и всё равно за это время раз двести потянулся к ней, как язык лезет в лунку выбитого зуба.

Воду ему приносили трижды в день, еду дважды, и к ней он не притрагивался вовсе. Не из чувства протеста или желания учинить голодовку. Просто всё разом рухнуло, и есть стало незачем. Тарас не видел смысла стремиться хоть к чему-нибудь.

Правая рука после битвы на площади еле разгибалась. Тот, кто защёлкивал цепочку, перехватил ему запястье такой хваткой, что запястные кости буквально затрещали, и с тех пор пальцы ещё удерживали кружку, но ничего тяжелее он поднять не мог. В комнате стоял спёртый воздух и запах его собственного пота.

Дверь открыли в начале второго.

Первым влетел ворон, крупный и чёрный, с белой отметиной у клюва, и сел на шкаф. Свияжин узнал его сразу. Про ворона, вечного спутника Великого князя, в Эфирнете писали не реже, чем про самого Платонова.

Следом вошёл молодой человек лет двадцати пяти, в дорожной одежде, без свиты и оружия. Он сел напротив, не спросив разрешения, и первым делом посмотрел на ставни.

— Ваша задумка?

— Моя.

— Кто ставил?

— Мастеровые с порохового.

— Полосу снизу оставили. Из сада простреливается.

Свияжин молчал. Разговаривать о ставнях он не собирался, а спрашивать, кто перед ним, было незачем.

Птица подтвердила то, что он и без неё подозревал с окончания штурма. У Киндякова не было сильных магов, а барьер вокруг города вскрыли играючи, хотя чары эти ставили при основании города и потом не раз укрепляли. Всё это сделали не симбирцы. За теми стоял кто-то третий, и он сейчас сидел напротив и говорил какую-то чепуху про ставни.

— Угрюм, значит… — протянул Тарас.

— Угрюм, — просто отозвался собеседник.

— Ваши люди меня и взяли.

— Мои.

Гость признал это легко, и от этого Свияжину стало муторнее, чем от самих слов.

— Знаю, — сказал вдруг гость, и Тарас не сразу понял, что сказано было не ему.

Ворон переступил на шкафу и затих.

— Откуда вы родом?

— Из Макаровки. У отца там было поместье, а сам он служил капитаном в княжеской дружине.

— В каком возрасте открылся дар?

— В четырнадцать.

— Кто платил за обучение?

— Никто. Армия взяла меня на службу и сама учила, за это я отслужил обязательные пятнадцать лет.

Вопросы шли ровно, без нажима, а Тарас отвечал скупо и злился на себя за каждое слово. Всего он служил двадцать два года, из них последние четыре командовал гарнизоном покойного князя, и всякий раз, когда над ним ставили человека помоложе и родовитее, ему объясняли, что дело не в древности рода, а сугубо в заслугах.

— Сколько лет уже топчетесь на третьей ступени?

Вопрос был задан без какой-либо связи с предыдущими, и Свияжин ответил раньше, чем сообразил, что отвечать не хочет.

— Четыре.

— Причина?

— Причина в деньгах, — сказал он резче, чем следовало. — Сама Эссенция на вес золота, но это ещё полбеды, кристаллы можно купить. Платить надо за другое: за камеру с усиленными стенами, которую держат для тебя одного, и за двух Магистров, которые сутки дежурят подле тебя, чтоб не убился, и на это время отказываются от другой работы. Один заход на прорыв стоит двадцать тысяч. Столько мне не платили и за год.

— Тот метод, о котором вы говорите, как лупить кувалдой по замку, — гость постучал ногтем по краю стола. — В моих владениях так не работают. Ломать надо один барьер, а не давить на все сразу, и сперва надо посмотреть, какой барьер у человека держится крепче.

— Посмотреть… — отозвался Тарас, пытаясь понять, что за чушь городит собеседник.

— Мой отец — электромант, как и вы. Он задержался на третьей ступени Мастера двенадцать лет, потому что видел, чем кончаются такие камеры, и не хотел, чтобы с ним случилось то же. Сейчас он Магистр второй ступени. Проверить потом это сможете сами.

Свияжин сидел неподвижно, и лицо у него, как он надеялся, не изменилось. Дышать он стал чаще, чем минуту назад, и знал, что это заметно.

— Теперь считайте. Где вы ошиблись?

Тарас принял вопрос как продолжение прежней темы и начал говорить, что деньги на прорыв надо было брать в долг, а он всё ждал, пока накопит сам. Гость слушал молча и не подтверждал ни словом верность сказанного, и к середине фразы стало понятно, что спрашивают вовсе не об этом.

— Вы про город? — мрачно уточнил бывший генерал.

— Про город.

Ответ он формулировал дольше, чем хотел.

— Восточные ворота. Держал там одну роту вместо двух. Не все пулемёты из арсенала успели поднять на башни, часть лежала в ящиках. И я поверил, что соседние княжества не двинутся хотя бы до осени: пока собирают озимые, армию обычно с места не двигают.

— Что ещё?

— Мамлеевых надо было расстрелять в первый же день, — буркнул он.

— Всё?

— Всё.

— Ничего из этого вас не погубило. Хоть две, хоть четыре роты у ворот не остановили бы тех, кто сломал барьер и врата, пулемёты на башнях имелись, они тоже не помогли. Погубило вас другое, и началось оно задолго до штурма.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этого каждое обвинение звучало как отдельный, самостоятельный удар.

— Разоружили вы город на словах. Сдали стволы вам те, кто и без того не стал бы стрелять, а кто подчиняться не собирался, тот оружие оставил при себе. Таких дворов по городу стояло достаточно, чтобы поднять восстание в любую неделю, и Киндяков для этого не требовался. Мне это принёс боярин Геркен ещё вчера, никем не спрошенный: торопился быть полезным новой власти.

На лице Свияжина заиграли желваки, а Великий князь продолжал.

— Семью покойного князя вы держали в тюрьме, но без приговора суда, отпустить тоже не решились. Судили бы по закону и при народе, и приговор был бы не ваш, а судейский, и город понял бы, что власть действует по правилам. Выпустили бы под гарантии отречения от власти, и город счёл бы это милосердием. Вместо этого у ваших врагов две недели был готовый повод сплотиться — живое знамя, а у вас не было ни одной бумаги, объясняющей, кто вы такой. Комендантский час и обыски только запугали город. Защищать вас никто не вышел. Часть дворянства вы к себе привлекли обещаниями должностей и на этом остановились. Пока обещание не исполнено, человек ничего не приобрёл, он только ждёт, а ждущий при перемене власти не теряет ничего и спокойно идёт просить у следующего. Эти же люди через день стояли у Киндякова в очереди на присягу, и ни один не спросил, что будет с вами. Отдайте вы места на другой же день, хоть половину, эти люди дрались бы за вас, потому что дралась бы за своё.

Щеки Свияжина заалели. Он почувствовал себя нерадивым учеником, распекаемым строгим директором.

— И последнее: вас не было на восточной стене, когда начался штурм и уже потом вы дрались сами, вместо того чтобы командовать. Гарнизон фактически действовал без приказов.

Он помолчал.

— И ещё одно, раз уж вы сами про это сказали. Расстрелять Мамлеевых в первый день можно было. Способ рабочий, через полгода город бы вам его простил, разыграй вы остальные карты верно. Только в этом случае сюда пришёл бы не я, а конвоиры, и этот разговор бы не состоялся.

Тарас опустил глаза на собственные руки. Правая лежала на столе ладонью вниз и пульсировала спазмами, и он видел, что гость это тоже заметил. Отвечать не хотелось, но он ответил через силу.

— Потому и держал в тюрьме… Казнить женщин и детей я не смог, а решить вопрос иначе не сумел.

— Значит, я в вас не ошибся, — прозаичным тоном произнёс Платонов.

Похвала пришла не с той стороны, с которой он её ждал. Гордиться ему было нечем, кроме по-настоящему сильного магического дара, а о нём не сказали ни слова.

Он понял, что весь разговор его не допрашивали, а взвешивали, разбирая по частям, и одобрили за то, что он сам счёл своей слабостью: не смог принять жёсткое решение. Спрашивать о главном никто не собирался, и он сказал главное сам, раньше, чем понял, что оправдывается.

— Меня брали двадцать человек разом, и троих я успел достать. Будь их меньше, заплатили бы жизнями.

— Троих вы действительно достали, — гость смотрел прямо. — Уверен, вы тот бой анализируете с той минуты, как вас сюда посадили, и главного в нём до сих пор не нашли. Вы же электромант. Я видел, что молнию весь бой тянуло к моим бойцам. Вы заметили это с первой минуты и не придали значения. Вот это и стоило вам победы, а не две роты у ворот.

Свияжин молчал долго. Он мог возразить и даже знал как, но любой его довод рассыпался, стоило довести его до логического конца.

— Идём дальше. Предположим, симбирская армия вообще не пришла бы.

— Я бы удержал город, — уверенно отозвался Тарас.

— Вы бы не дожили до осени. Четыре тысячи солдат были разбросаны по постам и складам и заняты обысками, и собрать их в одном месте вы не могли, не оголив защиту города. Жалованье гарнизону платят из казны, казну ведёт Приказ, а тот сидит в городе, который вас ненавидит. Через месяц дворяне предложили бы вашим офицерам вдвое больше, чем они получают сейчас. Первым ушёл бы один, за ним второй, а солдаты уходят вслед за офицерами. Дворяне не стали бы драться с вами на улицах, они сидели бы по своим поместьям и стреляли из окон, а выковыривать их оттуда было нечем: против одного одарённого в его собственном доме нужен взвод, а взводов у вас на полсотни таких дворов и на комендантский час разом не хватало. Вас убрали бы свои, без боя и без приговора, где-нибудь на лестнице кинжалом под рёбра или ядом в манной каше, — кривая усмешка мелькнула на губах Платонова.

— Это ваши догадки, — зло процедил офицер.

— Это жизненные реалии. Думать вы умеете, иначе бы не стали генералом, а время у вас есть, чтобы разложить мои слова на составляющие.

Свияжин посмотрел на закрытые ставни. За ними лежал его город, в котором он не сумел найти ни одного человека, готового за него умереть. Об этом он думал не первый день — ещё со второй недели, когда подписывал очередной указ об экстренных мерах.

За ставнями было и кое-что другое. В штабном узле связи третий год служила Аглая Родионова, и у неё росла четырёхлетняя дочь, записанная без отца. Его дочь. Денег он давал им вдвое больше, чем полагалось, дом на Садовой оплачивал сам, а нигде не числился её отцом. Девочка родилась в тот самый год, когда ему отдали весь гарнизон, а мать её служила в его штабе. Признай он дочь тогда, разбирали бы не отцовство, а связь начальника с подчинённой, и должность, которой он ждал двадцать лет, ушла бы другому. Он отложил это на год, потом ещё на год и дооткладывался до того, что признавать стало поздно.

Пока он был генералом, этого хватало. После его смерти они не получили бы ничего, и хуже того: в штабе рано или поздно кто-нибудь всё-таки указал бы на связистку, которая ходила к узурпатору по вечерам.

Гость про его незаконнорождённую дочь и её мать не сказал ни слова. Свияжин смотрел на него и понимал, что человек, знающий о древнем барьере вокруг Казани больше, чем он сам, знает и про дом на Садовой. Молчание об этом было хуже прямой угрозы: угрозу хотя бы можно было обсудить.

— Зачем вы всё это говорите? — не выдержал Тарас.

— Открытого суда не будет, — гость откинулся на спинку. — Я читал рапорт о том, как вас брали. Двадцать человек еле справились с одним электромантом. Вот на что способен один сильный маг, и глупо держать такого под замком. Я предлагаю вам работу.

— Работу?.. — брови узника взлетели к кромке волос.

— Я проведу вас через прорыв. Не кувалдой, как делают недоумки из Академического совета, а своим методом. Если справитесь, дальше станет возможен разговор и об Архимагистре, но обещать этого никто не станет, даже я. Взамен вы служите мне и приносите магическую клятву верности.

О таких клятвах Свияжин слышал дважды за всю жизнь, оба раза вскользь, и ставил их в один ряд с родовыми проклятиями и псоглавцами из Татарии.

— Что бывает, если её нарушить?

— Вы умираете. В тот же час, где бы ни находились и что бы к тому времени ни успели сделать, — гость сказал это так же ровно, как говорил про роты и жалованье. — Я предпочитаю, чтобы люди понимали, что подписывают.

— Кем я буду?

— Пока что боевым магом. Генерал из вас скверный, это видно по всему, что мы сейчас разобрали, и это можно исправить, если человек умеет признавать свои ошибки.

Про себя Свияжин перевёл это грубее: генерал из него как из дерьма пуля.

— Покажете себя — получите личное дворянство и отряд под командование. Не покажете — останетесь боевым магом.

— Я командовал гарнизоном четыре года.

— И потеряли город за одно утро, — так же равнодушно отозвался собеседник.

Насмешку Свияжин перенёс бы легче. Он поднялся.

Он был тяжелее гостя и на голову выше, и обычно этого хватало, чтобы разговор кончался так, как ему нужно. Гость не отодвинулся и не позвал караул. Он поднял глаза, и Свияжин, бывавший в разных передрягах, сел обратно раньше, чем принял решение садиться. Это было ясно и проверки не требовало: до двери он не дошёл бы, всё решилось бы без схватки, одним движением руки, на которое ему нечем ответить.

— Нет, — резко бросил Тарас.

Гость поднялся сразу, будто ожидал отказа и заранее его учёл. У приоткрытой двери он обернулся не к Свияжину, а к караульному.

— В семь принести ему еду и проследить, чтобы поел. И врача пришлите, у него правая рука толком не разгибается.

Дверь начала закрываться.

Тарас сидел в этой комнате вторые сутки и всё это время ждал разговора, в котором с ним будут торговаться. Торговаться никто не собирался. Его не уговаривали и ему не угрожали. В двух фразах гость решил, что с ним делать, и стало ясно, что обойдётся без него без малейшего труда.

Он подумал не о ранге Архимагистра и не о прорыве. Он подумал о доме на Садовой и о том, что ни в одном документе на этот дом его имени нет, а дочь его больше никогда не увидит, если сейчас он позволит гордыне заглушить голос разума.

— Стойте!

Великий князь остановился.

— Вы правы насчёт оружия, — голос прозвучал чуждо, и Свияжин сделал паузу. — Я знал об оружии, но забирать не стал, потому что не решился на обыски в дворянских домах. Считал, что успею позже. Офицеров я не держал ничем, кроме жалованья, и знал это. И про то, что дворянам я был бы как кость в глотке тоже понимал, но выхода найти так и не сумел.

Он замолчал и заставил себя договорить.

— Про железо на тех магах я тоже всё понял. Заметил в первую же минуту. Разбираться не стал, потому что тогда пришлось бы отступать, а делать это у них на глазах я не хотел.

Гость вернулся к столу, но садиться не стал.

— Другой разговор. Повторяйте за мной.

Платонов спокойно снял с него аркалиевую цепочку, будто не боялся внезапного удара. Хотя, похоже, действительно не боялся. Зачем бы Архимагистру бояться Мастера.

Слова клятвы были короткими, без единого лишнего. Свияжин повторял их и слышал собственный голос со стороны: служить, не обращать дар против него и против его людей, не разглашать доверенное, и всё это до конца жизни, без единой оговорки. Воздух в комнате густел с каждой фразой, а после пореза на пальце стало трудно дышать, будто в лёгкие налили тёплой воды.

На последнем слове под кожей у запястья резко кольнуло, поверх неё высветился глиф, и боль ушла внутрь, к сердцу, и там осталась.

Развернувшись, гость пошёл к двери.

— Врач всё равно вас осмотрит. Поедете пока что в распоряжение командующего Стрельцами недели на две-три. Новых бойцов я проверяю на Бездушных. Прорывом займёмся в августе, когда вернётесь.

Ворон снялся со шкафа и вылетел следом за хозяином. Дверь закрыли, и замок щёлкнул, как и в предыдущие дни.

Свияжин остался за собственным столом, в кабинете, из которого две недели правил городом, и попробовал понять, кем он теперь считается. Генералом он перестал быть на рассвете девятого июля. Узником пока оставался: ключ по-прежнему поворачивали снаружи, но к утру его отпустят, и этого за ним тоже не будет. Останется одно, короткое и понятное: боевой маг на службе угрюмского правителя, которого отправят туда, куда прикажут.

Он прислушался к себе и обнаружил, что от этой мысли ему легче, чем было все эти дни.

* * *

Из Казани я вышел в тот же день и направился вверх по реке. Дважды сошёл на берег ради договорённостей на будущее.

В Чебоксарах на всё ушло несколько часов, проведённых за деловым ужином. Князь Дмитрий Иванович Сатыгин-Кондинский дважды прочёл привезённый документ, поискал в нём второе дно, обсудил со мной различные приятные возможности вроде поставки Сумеречной стали и прочих ценных ресурсов и, не найдя подвоха, подписал. Текст слово в слово повторял соглашение, которое в Казани подписал Киндяков, только симбирские земли в нём были заменены чебоксарскими.

В Нижнем Новгороде меня принял Савва Акинфиевич Демидов. Магнат поставил для строительства моей дороги больше металла, чем все прочие вместе, от рельсов до мостовых ферм, и держит облигации третьего выпуска, поэтому долгих объяснений не понадобилось, а я привёз такой же документ.

Сняв очки, Демидов принялся протирать стёкла. Он потратил на это куда больше времени, чем требовалось.

— Мне ждать войны под окнами, Ваше Высочество?

— Под вашими окнами её не будет точно.

— А под чужими?

— Под чужими станет неспокойно, это я вам обещаю.

Демидов остался недоволен ответом и торговался особенно активно. Он захотел без торгов получить весь заказ на металл для всех последующих участков железной дороги. На это я не согласился, зато отдал без торгов весь третий и четвёртый участок до Москвы, который уже обсуждался с Голицыным, и в итоге оба остались довольны.

Оба согласились легче, чем я опасался, и причина у них была общая на двоих. Ссориться со мной им не имело смысла, тем более я просил довольно простую вещь — право прохода армии по реке, даже не по земле.

Весь остаток пути до Угрюма я прокладывал в уме будущий маршрут войска. Часть полков погрузится на суда в Ярославле и Костроме, часть поедет по рельсам до Мурома, там сядут на суда и выйдут в Волгу через Нижний. Ниже Нижнего первый чужой берег — чебоксарский, а сразу за ним начинается Казань, и Казань теперь союзная. Получается, весь маршрут на юг с самого начала зависит от двух подписей, и без них дальнейшие расчёты не имеют смысла. Пока война выглядит выдумкой, их согласие обходится дешевле. Когда война станет реальностью, за них потребовали бы больше.

«Ты таскаешь меня по чужим кабинетам от самой Казани, — ворчливо сообщил Скальд с полки над койкой. — В Нижнем меня вообще назвали галкой. Галкой, Прохор!»

Демидов близорук.

«Он в очках!»

Значит, плохо подобраны.

Из Нижнего судно поднялось по Оке до Мурома. Там меня ждал состав, и вечером четырнадцатого я был дома. Неделя ушла на то, чтобы разгрести накопившееся, а двадцать второго вертолёт доставил меня в Саратов. Авиационного керосина на этот перелёт ушло столько, что Германн, увидев расход, помолчал дольше обычного и всё-таки ничего не сказал.

На подлёте я вернулся к тому, что случилось на тракте. Предвидеть это было несложно: я видел лицо Киндякова, когда объявил об опеке над Мамлеевы, и знал о нём достаточно, чтобы не ждать смирения. Винить его мне не за что. Ровно за эту хватку я его и выбрал, а обвинять скорпиона в том, что он жалит было бы глупо. Значит, нужно решить вопрос с выучкой: он должен усвоить, что мои люди и те, кто под моей рукой, для него закрыты наглухо. Года-двух ровной работы хватит, чтобы ему стало очевидно выгодно держаться при мне и очевидно невыгодно тянуть к чужому, и тогда расчёт превратится в привычку.

Я разглядывал город сверху, пока машина заходила на посадку в закатном свете. Правый берег здесь высокий, Саратов растянулся вдоль него, пристани стояли в три ряда, а за окраиной, у оврагов, поднимались нефтяные ёмкости, крашенные от ржавчины в кирпичный цвет. Жирновское месторождение давало немало сырой нефти, которую потом Гагарину приходилось сплавлять вниз по реке в Баку.

Александр Поликарпович принял меня у себя утром без всякого официоза. Кабинет был большой, светлый, заставленный шкафами с делами до самого потолка, а в приёмной перед самим кабинетом за отдельным столом у стены сидели три юриста и нотариус, и, судя по тому, как перед ними были разложены бумаги и письменные принадлежности, работали они там всегда. У нотариуса поверх прочего лежал незаполненный бланк.

Хозяин кабинета выглядел всё те же сухопарым и аккуратным человеком под пятьдесят, с гладко зачёсанными редеющими волосами и с пенсне на тонком носу. Гагарин говорил негромко, и люди явно привыкли вслушиваться: он никогда не повышал голос.

Я ехал к человеку, которому сам недавно перешёл дорогу. В феврале, в Новой Письмянке, саратовский князь должен был выкупить доли маркграфа Урусова и старшины Усманова и остаться единственным партнёром княжича Марата Тенишева. Дело считалось решённым, но я его развалил, приведя в контору купеческого совета исцелённого старика, которого там уже числили умершим. Скандальной сцены Гагарин тогда не устроил, первым поздравил Аделя Рустамовича с выздоровлением, а в дверях заметил, что завод как стоял, так и стоит, зато альметьевский князь теперь у меня в долгу, и через год это может мне не понравиться. Он один до конца понял, что произошло в тот день за столом.

К Гагарину я ехал за двумя вещами. Первая — река: ниже земель Киндякова и Аничкова она идёт мимо саратовских пристаней, и без Саратова путь на юг обрывается там же, где начинается. Вторая была более амбициозной. За право сплавлять нефть через астраханский порт царицынский князь Хованский платил Вадбольскому не одними деньгами: он исправно сообщал в Астрахань, что и на каких баржах идёт мимо его пристаней, и мои грузы не так давно попали в эти списки наравне с чужими. По этому счёту со мной ещё не расплатились ни Астрахань, ни Царицын. Царицын подвернулся раньше.

— Хованский, — сказал я, когда чай разлили и поднос унесли. — Вы судитесь с ним уже седьмой год. Я предлагаю наконец закончить тяжбу.

Гагарин чуть повернул на пальце простое серебряное кольцо.

— Тяжбу закончит Переславская Палата, Прохор Игнатьевич.

— Палата её не закончит никогда, и вы это знаете лучше меня. Котово — слобода без князя. Права на неё нет ни у Царицына, ни у Саратова: ни родового, ни договорного, ни купленного. Переславль разбирает споры между князьями и признаёт права только при наличии законного основания, а такого основания нет ни у одной стороны, поэтому дело и стоит седьмой год, сколько бы свидетелей вы оба туда ни возили. Слободу получит тот, кто окажется сильнее. У Хованского отличная крепость и многочисленная армия, которую он давно хочет повести в бой, а у вас люди, умеющие писать бумаги. Не нужно быть великим стратегом, чтобы понять, у кого перевес. Я дам вам военную поддержку, которой вам так не хватает, и перевес этот резко пропадёт.

— Занять слободу войсками нельзя, — Гагарин говорил всё так же ровно. — У меня с соседями восемь спорных участков. По каждому мы годами обмениваемся бумагами, и держится это на том, что никто не начинает войну первым. Возьму Котово силой, и в тот же месяц ко мне зайдут в восьми местах, а те места мне дороже чем Котово. Именно поэтому мы с Демьяном Саввичем седьмой год ведём спор через Палату, а не посылаем полки.

— Первым вы и не начнёте, — согласился я. — Начнёт Хованский. Он давно примеряется закончить тяжбу решительным натиском, а повод ему нужен небольшой. Когда он войдёт в Котово, а вы его оттуда выбьете, ваше правило не сломается, а подтвердится: сосед зашёл первым и остался без войска. На восьми ваших участках после этого станет тише, чем сейчас. У Ртищева останется один сосед вместо двух, и он придёт к вам сам, дав вам договорное основание, то самое, которого вы добиваетесь седьмой год.

Гагарин ещё раз повернул кольцо. Он давно этого хотел и боялся собственного желания, что было видно по одной подробности: возражать он не спешил.

— И как именно вы поможете мне?..

— Если начнутся боевые действия, я встану рядом с вами и поддержу вас войсками.

Я не дал паузе затянуться.

— Теперь о промысле. Предлагаю поделить Коробковское месторождение пополам, и речь не только о добыче. Переработка тоже.

Гагарин снял пенсне.

— Промысел горит с октября. Скважину так и не затушили, воевода Ртищев за девять месяцев не собрал на это ни людей, ни средств, и делить там пока нечего.

— Пожаром займусь я сам лично.

Я подождал, пока он положит пенсне на стол.

— В январе я купил в Баку двадцать буровых с трубами, насосами и расходниками. Они стоят под навесами в Муроме и простаивают, потому что бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет, геомантов-нефтяников на всё Содружество считаные десятки, и мне удалось перекупить лишь половину тех, кто нужен. У вас разведанная нефть есть, а установок нет. Это первое.

— А второе — перегонка, — сказал он.

— Второе — перегонка. Оборудование для неё делают в Баку и не продают никому, и всё упирается именно в это. Контракт на буровые хан Джеванширов подписал со мной в прошлом году и не торговался, а такие люди без торга садятся за стол только с теми, с кем намерены разговаривать и дальше. Я могу вести с ним переговоры напрямую. У Саратова такой возможности не будет, потому что для Баку вы один из десятков поставщиков сырья, а сырьё они получают и так, без всяких одолжений. Значит, порознь ни один из нас не получает ничего: у меня установки без нефти, у вас нефть без установок, а перегонки нет ни у кого из нас. Вместе закрываем и то и другое, а со временем получаем то, чего у нас обоих нет и не предвидится: своё топливо, ради которого не надо никому кланяться.

— Вам-то это зачем? — спросил Гагарин. — Половина чужого промысла не принесёт великому князю девяти земель заметных денег.

Я ответил прямо, потому что врать бессмысленно, а полуправда насторожила бы его сильнее лжи.

— Для развития мне нужно топливо. Стабильный источник. Своей нефти у княжества нет, своей перегонки нет, а первая собственная скважина появится у меня через год-полтора, если разведка вообще что-нибудь найдёт. Коробковская нефть разведана и лежит под ногами. Я плачу за то, чтобы перестать зависеть от чужой доброй воли.

— Предложение щедрое, — Гагарин говорил медленно, глядя не на меня, а на собственные руки. — Именно поэтому оно меня и настораживает. Я управляю Саратовом не первый год и не воевал ни разу. Всего, что есть у Саратова, я добился через сделки и взаимовыгодные переговоры, а вы предлагаете мне за одно лето довести дело до войны с соседом и одновременно получить долю в промысле, чего я безуспешно добивался всё это время. Каждое из этих дел трудно само по себе, а за оба сразу я не возьмусь.

Он всё-таки поднял глаза.

— Мне нужно время подумать.

— Сколько?

— Три недели. Возможно, месяц.

Формально это была просьба. Фактически мне отказали, и мы понимали это оба, а причина, которую он назвал вслух, была настоящей ровно наполовину. Осторожный человек, ни разу не выигравший ничего силой, действительно не полезет разом в две драки, из которых одну не умеет вести, а другую не понимает. Другую причину он не назвал бы и под пыткой, и я на его месте промолчал бы тоже. Сейчас доли равные, и владельцев двое. Через год на промысле будут работать мои установки, в него войдут мои деньги и мои же солдаты, охраняющие объект, а сам Гагарин станет младшим партнёром. Ещё через год ему объяснят, что так получилось само собой. По всей Волге уже второй месяц обсуждали, чем заканчивается такая зависимость: в четырёхстах километрах выше по течению Самарой управляет мой ландграф, хотя прежний князь не сделал мне ничего плохого.

Я не подал виду. Поблагодарил за приём, согласился на предложенный срок без торга и попросил сообщить о любом решении письмом. Гагарин сам проводил меня до лестницы и на прощание сказал, что рад был поговорить со мной напрямую.

«И что теперь? — спросил Скальд, когда машина оторвалась от земли. — Ты пять часов вёз меня в гремящем ящике ради человека, который вышел тебя проводить и ничего не решил».

Уговаривать Гагарина было бесполезно. Оставался один путь — сделать так, чтобы он сам попросил моей помощи. И я даже знал, как.