Позицию выбирал не Варлам Гагарин, и он был этому рад. За одну ночь генерал сделал то, на что у самого княжича ушла бы неделя и вышло бы хуже.

Смотреть с царицынской стороны было не на что. Слева промоины, справа затон, заросший ивняком по грудь, между ними пустой пологий подъём — и больше ничего. Дружина копала всю ночь: по складке легли стрелковые ячейки в две линии, связанные ходами, ниже сели пулемётные гнёзда, откуда простреливалось всё поле до ольшаника, и к рассвету брустверы покрыли дёрном. Батареи генерал Аргамаков убрал за гребень, резерв увёл за обратный скат. Делал он это молча и быстро, изредка поглядывая на княжеского сына, будто проверяя, не соберётся ли тот вмешаться

Тот вмешиваться не собирался.

Варламу Гагарину было двадцать восемь лет. Год за годом помогая отцу в государственных делах и мотаясь по делам дома в Нижний Новгород, в Астрахань и в Баку, он успел узнать цену тому, что умеет и чего не умеет. Дар у него открылся в четырнадцать, и драться с тех пор приходилось часто: на буровых, на реке и на спорной земле. При этом войска в бою он не водил ни разу.

— Ставьте как считаете нужным, Пётр Аггеевич, — на рассвете, когда генерал впервые развернул перед ним карту, Варлам сразу отодвинул её обратно. — Спрашивать буду, мешать не стану.

Отправил его отец по двум причинам. Первая лежала на поверхности: при дружине, идущей воевать за Саратов, должен был находиться человек, говорящий от имени рода. Вторую Александру Поликарповичу было назвать труднее. Он всё же произнёс её, сняв пенсне и глядя куда-то мимо сына.

— В ратном деле, кроме тебя, в нашем доме никто не силён. Решения на месте принимаете вы вдвоём с генералом.

Сказанное три дня назад в кабинете с задёрнутыми шторами Варлам запомнил дословно: за годы разъездов он привык держать в голове чужие формулировки.

Расходились они с отцом не в целях, а в средствах. У того способ был один, отработанный до блеска: судебный процесс, казна, терпение, обход. Выигрывая у соседей за счёт того, что не спешил, он за десять лет не проиграл ничего существенного, кроме времени. Варлам на те же задачи смотрел иначе, считая оба подхода разумными, но несовместимыми. Спорить об этом дома было не принято, да и незачем.

Исходное положение царицынские войска заняли ночью. В седьмом часу утра они перестали прятаться: над ольшаником поднялась пыль, из него разом вспорхнули птицы, а по складкам местности перебежками двинулись роты. До ближних было чуть больше двух километров, а за спиной у саратовцев лежали жирновские нефтяные промыслы.

Варлам стал оценивать. Роты, батареи и колонны машин он, разумеется, видел, а генерал уже всё это подсчитал: пять тысяч человек против двух с половиной тысяч саратовских, шестнадцать орудий против восьми, четыре миномёта против ничего. Хованский держал настоящее войско и не жалел на него денег, а деньги эти уходили на выучку, и это было видно: разворачивались царицынцы быстро и правильно, без давки и без окриков.

Сын князя прикидывал, сколько магов противник кинет в бой. Их у Хованского, по донесениям очухавшейся разведки, ожидалось одиннадцать, и трое из них были Магистрами. Он нашёл всех троих по тому, как вокруг них расходились люди. Рядом с Магистром в бою опасно, даже если сам он не собирается задевать своих; солдаты это знают, и потому пехота держалась шагах в двадцати от каждого, без раздумий и без приказа.

У Саратова в поле стояли пятеро, считая его самого. Двое из них до июня преподавали в местной Академии, и Магистра среди пятерых не было ни одного, а сам княжич являлся Мастером второй ступени. Отличный результат для мага его возраста.

Началось всё, как и полагалось, с артиллерии.

Царицынские гаубицы и миномёты били по гребню двадцать минут, и к концу обстрела от саратовских позиций там почти ничего не осталось. Саратовские батареи ответили с небольшим опозданием, а первые залпы легли в молоко. Разница была не в технических характеристиках орудий, а в выучке, за которую Хованский платил годами полевых учений. Его расчёты накрывали цель уже после второй поправки; саратовцы, до нынешнего утра стрелявшие только раз в год праздничным холостым залпом, брали поправку за поправкой и всё равно били мимо. Одну батарею накрыло третьим налётом вместе с расчётами и тягачами. Вторую генерал Аргамаков приказал отвести на запасную позицию, но её достало при смене: пока расчёты цепляли гаубицы к тягачам, из четырёх успела уйти одна. После каждого разрыва земля взлетала и снова оседала, воздух сделался плотным от пыли. Лёжа за камнем в сотне метров от командного пункта, Варлам поймал себя на том, что считает промежутки между разрывами и по ним угадывает, когда можно поднять голову.

Потом пошла пехота, показав, за счёт чего Хованский собирался кончить дело до полудня.

Противник перемещался короткими рывками, ротами, прижимаясь к воронкам, а перед каждым рывком их маги ставили над ними низкие мутные щиты. Пули вязли в сером, и хотя пулемёты клали много людей, остановить роту не удавалось. Поняв это на второй атаке, Аргамаков велел бить не по щитам, а по тем, кто их держит, и приём работал, пока пулемёты могли вести прицельный огонь. Щит обходится дорого, и подолгу его не тянут: маги менялись, спешно восстанавливая резервы Эссенцией, и возвращались через несколько минут.

Три Магистра работали по людям. Аэромант опустил на воронки давление. Ничего не взорвалось: землю, пулемёты и людей одним движением вдавило вниз. Станины сплющило, каски врезались в плечи, рёбра ломались внутрь; кровь выплеснулась через рот и уши. Когда давление отпустило, несколько человек ещё вяло подёргивались, но встать не смог ни один.

Криомант пустил холод через воду в земле. Грязь мгновенно превратилась в прозрачный лёд, прихватив сапоги, шинели и лежавшие на дне тела. Кожа на лицах и руках пошла трещинами. Когда через несколько минут санитар потянул первого ещё живого за плечи, верхняя половина тела подалась, а нижняя осталась вмерзшей в воронку.

Геомант поднял весь участок на ребро. Люди, пулемёты и ящики с патронами посыпались к основанию вставшего пласта, после чего земля легла обратно, накрыв их собой. От пятидесяти шагов обороны остался низкий продолговатый бугор, из которого торчали стволы винтовок и руки.

Варлам считал не вспышки, а минуты, необходимые его бойцам, чтобы убрать погибших и снова занять опустевшие позиции. После третьего удара делать это стало некому, и участок бросили.

Саратов держался благодаря одному: подряд так бить не мог никто. Отработавшего Магистра уводили в тыл, и сидел он там долго, ни с кем не разговаривая. За час трое ударили около пятнадцати раз, и на них пришлась половина всех саратовских потерь.

В дело он вступил позже, чем хотелось.

Яд Веноманта на ранге Мастера смертелен даже в малых дозах. Вдохнувший падает на третьем шаге и выхаркивает лёгкие, капля на коже прожигает её насквозь, и ни выучка, ни бронежилет от этого не спасают.

Отец на его месте выждал бы: подготовил бы низину и дал противнику самому в неё войти. Варлам ушёл с командного пункта сам. Он прошёл по складке двести метров вперёд, миновал собственные пулемёты и лёг в бурьян у промоины, откуда просматривалась ложбина. По ней царицынцы вытягивались на очередной рывок.

Первую роту он накрыл в половине восьмого. Передние осели на тридцатом шаге, задние пробежали немного дальше и повалились кто где, двое выбрались наверх и катались по земле, сдирая с себя экипировку. Через полминуты внизу никто не шевелился, и ни один саратовский пулемёт по ложбине не работал.

Нашли его быстро. По бурьяну прошлись миномёты, следом с той стороны ударил маг, и над промоиной встала стена горячего воздуха. Варлам ускользнул, обратившись зелёным дымом, и залёг в воронке, откуда положил вторую роту, шедшую тем же путём.

Тогда за ним пошёл один из царицынских магов, прикрываясь щитом и атакуя издали. По тому стреляли со всех стволов, пули рикошетили о барьер, но он не пригибался. На сорока шагах Варлам отравил саму почву на пути врага. Оппонент прошёл ещё два шага, упал на колени и завалился набок, недоумённо глядя на своего убийцу.

Магов, прикрывавших атаку, он оставил напоследок: с пехотой могли справиться и пулемёты, а вот щиты снимать было некому. Троих он убрал за двадцать минут, безрассудно расходуя запасы Эссенции, получив шальным осколком под рёбра. Барьеры в этих местах гасли, а туда сразу переносили огонь. К Магистрам он не совался: те стояли позади, под охраной, и близко подойти не дали бы.

К восьми часам у него оставалось меньше трети резерва, а запасы кристаллов показали дно.

Генерал обратился к нему через амулет связи с просьбой вернуться на командный пункт. Варлам обещал и не пошёл. Назад он двинулся только через четверть часа.

Вскоре стало ясно, что его усилий мало.

Все уничтоженные маги и солдаты не окупили ни разбитых батарей, ни выбитых пулемётных гнёзд. Царицынская пехота, потеряв на склоне четыре роты, добралась наконец до первой линии, и дальше начался бой накоротке, в котором ничего не решают ни маги, ни артиллерия: до врага добираются ползком, забрасывают его гранатами и стреляют в упор. Саратовский центр держался и огрызался, но пятился: одни отделения отходили, другие прикрывали их огнём. Означало это одно: людей в нём осталось меньше, чем нужно, чтобы держать полосу.

Аргамаков увидел это первым.

— Резерв, Ваша Светлость, — генерал отнял бинокль от глаз, а опускать не стал. — Восемь рот во фланг, вон туда, где они втянулись. Сейчас, пока не выправились. Через десять минут вводить будет некуда.

Посмотрев туда, куда показывал генерал, Варлам увидел то же самое: враги глубоко вошли в естественную складку местности и растянулись, оставив голым левый бок, прикрывать который было уже некому.

— Согласен.

Смелости тут не требовалось никакой: достаточно было трезво оценить происходящее.

Аргамаков достал магофон и, вызвав Саратов, доложил коротко: положение, потери, предложение, срок. Отец слушал, не перебивая.

Спрашивать было не обязательно: право решать на месте князь отдал им обоим три дня назад. Генерал вызвал Саратов всё равно. Годы службы при Александре Поликарповиче научили его простому: решённое без него потом всё равно пересматривают.

— Погодите, — в трубке было слышно, как отец придвинул к себе что-то бумажное. — Не спешите. Посмотрим, как повернётся.

Генерал изложил всё во второй раз, другими словами и подробнее, так чтобы даже у человека, который не видит картины своими глазами, не осталось сомнений, что действовать нужно быстро и решительно.

— Я вас понял, Пётр Аггеевич. Резерв держать. Это не отказ, просто ещё не время.

Варлам стоял в двух шагах и слушал знакомый ему с детства голос, тихий, ровный и совершенно не злой. Отец не трусил и не глупил, а делал то, что умел лучше всех в Содружестве, ни на минуту не сомневаясь в своей правоте. Всю жизнь он выигрывал у людей, которые торопились. В Палате Правосудия, на переговорах о баржах, в спорах о межах промедление обходилось дешевле ошибки, и это повторялось так неизменно, что перестало быть приёмом и стало чертой характера. Теперь и на поле боя он действовал как в очередном судебном споре: делал привычное и не замечал, что здесь оно не работает.

Человек, умный в одном деле, редко осознаёт, что в других делах всё устроено иначе. Наняв мастера для покраски комнаты, отец теперь стоял у него над плечом и объяснял, как держать кисть.

Артефакт Варлам выхватил сам и высказал то, что считал нужным.

— Отец, послушай. Речь не о том, кто прав. Речь о восьми ротах, которые окажутся бесполезны, потому что через десять минут фланг, по которому они должны ударить, будет закрыт. Резерв нужен сейчас.

О полномочиях он не сказал ничего. Слова отца, которые княжич помнил дословно, легко было бы повторить вслух, только прозвучали бы они как спор о старшинстве, а спорить о старшинстве посреди боя Варлам считал последним делом.

— Я услышал тебя, — отец помолчал. — Держите резерв.

Тем же тоном и с тем же вежливым спокойствием он десять лет отвечал вообще на всё.

Наследник положил трубку и понял, что не удивлён.

Дело было не в том, что отец запретил. Главным оказалось другое: он забыл. Забыл, что сам передал сыну и генералу право решать на месте, и не вспомнил об этом в первую же минуту, когда за собственные слова пришлось платить. Забрал его обратно и даже не заметил…

Именно здесь у Варлама впервые появились основания больше не уступать отцу, и приятного в этом было мало. Что отец бывает неправ, сын знал давно. С Котовом следовало покончить другим способом, причём лет пять назад, а он, не умея решать иначе, год за годом возил в Переславль свидетелей и переписывал прошения. До сегодняшнего дня этот его метод стоил им одних лишь только денег.

— Вводите резерв, Пётр Аггеевич. Во фланг, как вы говорили.

— Но как же… — Аргамаков вскинул брови.

— Под мою ответственность, — скрипнул зубами наследник.

Про себя он отметил только одно: цену отцовской осторожности впервые измеряли не деньгами, а жизнями.

Роты выступили на десять минут позже нужного срока, и потому к четверти девятого царицынская пехота продавила центр и вклинилась в саратовскую линию, разрезав её надвое в той самой складке. Фланга, по которому резерву полагалось ударить, к этому времени не существовало, и роты перебросили, безуспешно пытаясь затыкать бреши.

Даже далёким от военного дела людям становилось ясно, что сражение проиграно.

Эта мысль пришла Гагарину-младшему под непрекращающийся вопль. Один человек уже минут пять тянул один и тот же звук — ровный, однообразный. Варлам поймал себя на том, что ждёт, когда тот замолчит, и желание это было таким ясным и таким подлым, что он зажмурился. Крик оборвался. Стало хуже, чем было.

Варлам ни разу в жизни не испытывал к отцу ненависти, а теперь она пришла — чистая, без примеси. Он видел отца в кабинете: бумаги на столе, пенсне, тихий голос, когда тот отдавал свой глупый приказ, стоивший им времени. За эту осторожность сейчас платили люди внизу. Ни одного из них отец никогда не видел. Спорить с ним и что-то доказывать больше не хотелось. Хотелось, чтобы отец оказался сейчас здесь и хоть раз в жизни посмотрел вниз на последствия своих решений.

Затем его начало трясти. Руки дрожали так, что пришлось прижать их к земле. Во рту стояла пыль, сглотнуть не получалось. Он слушал, что делается внизу, и понимал: сейчас надо встать и идти туда, но не мог заставить себя оторвать ладони от земли. Никогда прежде ему не хотелось жить так сильно.

Незваная мысль скользнула в его разум точно змея. Хованский не станет его убивать: наследник Саратова нужен ему живым, и с этого начнётся торг. Достаточно опустить руки. Варлам держал эту мысль в голове три или четыре секунды. Всё это время она была сладкой, и именно поэтому его чуть не вывернуло.

Всё-таки он встал. Сначала поднялся на колени, потом на ноги. Дрожь никуда не делась, но он всё равно пошёл вперёд, сжимая жезл: лежать и ждать оказалось хуже, чем идти. Его резерва хватало на одну полноценную стычку, может, на две. До ближайшей группы вражеских солдат было двести метров. Он решил, что дойдёт, потратит всё до последней капли и там останется вместе с теми, кого вёл сегодня в бой. От этого решения впервые за утро на душе стало легко.

С каждым шагом жезл в его руке вздымался всё выше, заклинание формировалось на кончике языка, готовясь обрушиться токсичной дымкой на чужих бойцов.

Первым захлебнулся вражеский пулемёт где-то справа и вдали, потом второй, и в наступившей между очередями тишине Варлам услышал крик за спиной.

Кричал кто-то из младших офицеров, он узнал голос, но вопль был бессвязным.

Земля перед ним потемнела раньше, чем он обернулся. По склону с северо-востока, из-под низкого солнца, шла огромная тень, и блики на стволах и касках гасли под ней разом. Смотреть навстречу солнцу было невозможно, оно било прямо в глаза.

Воздух пришёл раньше самой твари. Каждый взмах гнал по складке ударную волну: с брустверов срывало сухую землю, людей вжимало в дно воронок, на миг перехватывало дыхание. Удары шли через одинаковые промежутки. Княжич насчитал четыре, прежде чем понял, что считает взмахи крыльев.

Жар пришёл следом. Тварь ещё терялась в солнечном свете, а лицо уже обжигало, как у раскрытой топки. Варлам отвернулся, но жар не слабел.

Когда она вышла из слепящего света, он разглядел её целиком. Корпус был сложен из базальта — почти чёрного, с раковистыми сколами на боках. Породу Гагарин-младший узнал сразу. В щелях между суставами ворочался оранжевый расплав, зубы блестели чёрным стеклом. В холке тварь доставала до крыши двухэтажного дома; от края до края крылья перекрывали половину склона.

Стрелки один за другим отрывались от прицелов, замечали поднятые головы соседей и тоже смотрели вверх. Последними выстрелили две царицынские пушки. Их расчёты уже не стали перезаряжать орудия.

Люди начали подниматься из ячеек: сперва ближайшие, затем вся линия. Никто не приказывал им вставать. Офицеры, которые должны были уложить их обратно, смотрели туда же.

Через миг тварь легла на крыло, и спина на несколько секунд развернулась к склону. Между каменными гребнями вдоль хребта сидели люди. Варлам успел насчитать полтора десятка, прежде чем дракон выровнялся. Поворот увёл её от саратовской линии и вывел вдоль царицынских порядков. Наследник разжал стиснутый на жезле кулак только тогда, когда закричали на той стороне.

Первыми пострадали артиллерийские батареи.

Смотрел он прямо на них и потому увидел всё целиком. Царицынские орудия, стоявшие на бугре за ольшаником двумя группами, не взорвались, не загорелись, в них ничего не попало. Они сложились. Стволы повело набок, будто их взяли за дульный срез и потянули, лафеты смяло, станины свернулись внутрь, и разрушение пошло по позиции слева направо ровным шагом, орудие за орудием, с той скоростью, с какой человек идёт мимо забора, ведя по нему палкой. Расчёты разбегались, и их никто не трогал. Через полторы минуты на бугре лежали смятые куски металла, а земля вокруг не пострадала.

Про угрюмского великого князя Варлам знал ровно столько же, сколько все остальные: камень и металл. Ему впервые пришло в голову, что стоит за этими двумя словами в справочнике.

Когда артиллерии, способной хоть как-то повредить дракону не осталось, в дело вошёл он сам.

Колоссальная тварь опустилась до высоты колокольни и пронеслась над полем боя со скоростью кометы. Что-то настолько огромное не должно летать столь быстро, но всё же Варлам видел это собственными глазами. Раскрылась пасть. Из неё не ударило пламя — вниз повалил тяжёлый оранжевый расплав. Он падал сплошной полосой метров в двадцать, медленно, как металл из литейного ковша.

Трава исчезала, не успев загореться. Земля проседала под расплавом, пузырилась и стекала в низины; по краям оставалась чёрная стеклянная корка. Первая царицынская цепь попала под атаку целиком. Людей по краям разрывало облаками белого пара. Те, кого залило с головой, проваливались в оранжевую массу вместе с винтовками, и поверхность смыкалась над ними.

С бугра по твари строчил пулемёт. Она повернула голову и выплеснула вниз один тяжёлый ком. Стрелявшие исчезли сразу. Станок продержался несколькими секундами дольше: сначала просел, затем покривился ствол, и всё железо медленно ушло в магму. На месте бугра осталась светящаяся чаша.

Огонь открыли ещё из нескольких мест. К каждому тварь разворачивалась всем корпусом, на миг раскрывала пасть — и позиция пропадала вместе с людьми, оружием и землёй под ними. Взрывов не было. Только глухой удар о грунт, шипение вскипающей влаги и оборвавшаяся стрельба.

Жар докатился до саратовской позиции. Люди отворачивались и закрывали лица рукавами. Варлам прикрылся ладонью, но кожу всё равно жгло.

Ветер шёл от ольшаника. Он принёс не порох и не запах горелого мяса. Пахло раскалённым камнем.

Следом в бой вступили люди, спрыгнувшие с твари и замедленные потоками воздуха.

Своей целью они избрали тех, кто представлял главную опасность. Семь оставшихся царицынских магов, включая всех трёх Магистров, держали над собой общий барьер, закрываясь от падающей магмы.

Свет вспыхивал со всех сторон. Воздух то сжимался, заставляя людей хватать ртом воздух, то разом отпускал и бил в уши. Земля под Варламом дрожала, хотя схватка шла далеко впереди. Во рту появился металлический привкус, пальцы свело, мокрые волосы разметались по лицу.

Царицынские маги били из-под защиты непрерывно. Заклинания сталкивались над ними, гасли, рвались в стороны, выворачивали землю и ломали деревья. Через несколько секунд всё смешалось в ослепительный клуб пыли, огня и белых разрядов. Смотреть туда стало невозможно.

Потом свет погас.

Пыль ещё не успела осесть, а общего барьера уже не было. Среди изрытой земли шевелились несколько человек. Пришлые не дали им подняться.

Дальше сделалось совсем нехорошо.

В расщелине, где роты сцепились между собой, лопнул воздух, и на этом месте оказался человек в обыкновенном камуфляже, только жезл, который он сжимал, обыкновенным не являлся. Молнию он не метал и не разбрасывал: он спокойно выбирал цели. Белая нить срывалась с его руки и клала одного, потом прыгала ко второму в десяти шагах от первого, от него к третьему, и все трое были царицынские, а у стоявших между ними саратовцев только вставали дыбом наэлектризованные волосы. Сам он перемещался по полю такими же белыми вспышками, появляясь то у затона, то в двухстах метрах от него, и на камнях, где он только что стоял, оставались круги оплавленной до стекла породы.

Один раз он возник шагах в пятидесяти, и лицо стало видно. Варлам узнал его, потому что читал о нём всё лето: Тарас Свияжин, начальник казанского гарнизона, месяц назад взявший город под себя и захваченный войском Киндякова. В справочнике против этого имени стоял Мастер третьей ступени. Сам Варлам был только второй. Как подсудимый оказался на угрюмском драконе, он не понимал, и спросить было не у кого.

Двое других пришлых магов управляли водой. Первый ставил перед остатками саратовских рот стены, и пулемётные очереди вязли в них, а второй гасил всё, что горело: ивняк, брошенный грузовик, тлеющую шинель на человеке, который даже не обернулся.

Летающий колосс всё это время держался низко и изрыгал магмой по тем местам, откуда её пытались обстреливать.

Полтора десятка человек делали на глазах у дружины то, для чего по наставлениям нужна целая армия. Саратовцам оставалось лежать и смотреть.

Хованского княжич нашёл сам, и вышло это случайно. Он вообще не ожидал увидеть на поле боя вражеского государя, но, похоже, тот не зря мнил себя великим воителем и не устоял против искушения лично принять участие в триумфальной победе.

Царицынский князь пытался организовать сопротивление, собирая вокруг себя солдат и офицеров. Демьян Саввич увидел выбежавшего из густого ивняка Варлама и поднял голову без всякого удивления. Рослый, тучный, с багровым от жары лицом, он стоял, расставив ноги, и держал правую руку на отлёте. Пальцы, унизанные перстнями, были растопырены, и воздух перед ладонью дрожал.

— Гагаринский выродок, — в голосе у него было что-то похожее на удовлетворение.

Варлам не ответил.

Царицынский князь был аэромантом и Мастером третьей ступени. Тридцать лет Хованский щедро платил за укрепление собственного войска, но ни деньги, ни выучка не спасали от капли яда на коже: трудность была не в самой отраве, а в том, чтобы её доставить к цели. Чем заканчивается поединок магов в городе, остальные знали слишком хорошо: от улицы остаются две стены и щебень. Поэтому обыкновенные солдаты сразу же прыснули в стороны.

Ударил Хованский первым. Воздух перед ним сжался и рванул к берегу. Ивняк между ними на сотню шагов вывернуло корнями вверх, дёрн унесло полосой, глину сняло до песка. Варлам успел нырнуть ниже берегового среза за полсекунды до удара, и всё же его задело комьями земли и ветками, сорванными с места.

Травить воздух между ними было незачем, и Варлам понял это с первого удара: князь гнал его от себя не переставая, и любой газ сдуло бы прочь.

Отравил он вместо этого весь затон: воду, ил и мокрую глину у самого уреза, где стоял Хованский. Работал он уже не аккуратными порциями на одного человека, как всё утро, а сразу на всех, кто оказался у воды, и ушло на это почти всё, что он сберёг последний час.

Дальше от него не требовалось ничего. Энергию князь собирал прямо перед собой, над самой водой: вместе с воздухом он поднимал её, а после разряда она падала на берег возле него.

Заводь умерла за несколько секунд, и это увидели все, кто ещё смотрел в ту сторону. Вода потемнела от берегов к середине, до густой черноты, и вскипела мелким пузырём. Над ней поднялся бурый пар и лёг слоем в человеческий рост. Ивняк по дальнему берегу и по всему обводу заводи почернел и осыпался разом, и сотня шагов зелени сошла за один вдох. Рыба всплывала кверху брюхом по всему зеркалу, стрекозы сыпались вниз, как сор, а птицы, поднявшиеся с ольшаника, до середины не дотянули.

Новое заклинание Хованский собрал, формируя перед собой копьё спрессованного воздуха.

— Знаешь, чего мне жаль, щенок? Что это будешь ты, а не твой отец.

Варлам отвечать на подначку не стал, фокусируясь на контроле отравы, потому что в этот момент вместе с воздухом встала вода: её выбросило засасываемым воздухом выше человеческого роста и обрушило обратно, на тростник и на самого князя Царицына. Грязь попала князю на лицо, и он стёр её ладонью, не глядя.

Третий удар пробил широкую просеку в кустарнике, сбривая любую растительность, и уложил там полосу шириной в телегу. Варлам ушёл и от него, потому что уклоняться умел лучше, чем бить. Людей за спиной Хованского тем временем становилось меньше: они ложились там, где стояли, без единой раны на теле.

Нового заклинания у противника сложить не вышло. Густой кашель зародился в груди и вышел наружу брызгами крови.

Сначала Хованский не понял. Он посмотрел на собственные пальцы, потом на Варлама, и ярости в этом взгляде не было, одно недоумение. Потом у него подломилось колено той самой больной ноги, и он неловко сел на песок затона.

— Ты… — выдохнул он. — Что ты сделал?..

— Закончил тяжбу, — сухо отозвался Гагарин-младший.

Всё кончилось через четверть часа, хотя противника не уничтожили. Царицынская армия побежала, захлёбываясь паникой, когда новость о смерти князя распространилась быстрее пожара. Её не окружили и не разрезали; она не потеряла даже половины людей. Просто разом рухнуло всё, на чём держалось наступление, и войско, которое утром подданным Гагарина нечем было остановить, побежало назад, бросая оружие.

Через некоторое время княжич стоял у разбитой батареи и смотрел на это, не двигаясь.

Конфликт вокруг Котово его отец вёл седьмой год.

На глазах у Варлама спор по сути решился за четверть часа.

В этот момент он понял одну принципиальную вещь. Отец всю жизнь умел делать слабость Саратова незаметной. Он затягивал споры, уводил их в Переславскую Палату, связывал противника расходами и бумагами, и со стороны это легко было принять за силу. Сегодня разница стала очевидной. Настоящую силу нельзя было запутать или заставить ждать: она позволяла вообще не принимать навязанные правила. Отцовский метод давал слабому выиграть время, но не перестать быть слабым, а мир рано или поздно взыскивал этот долг. Саратову требовалась сила, хотя бы затем, чтобы следующий спор решался в суде, а не на поле брани.

* * *

Я держал дракона на высоте полусотни метров и смотрел, как царицынская армия вытекала с поля тремя ручьями. Первый шёл по дороге на юг, второй устремлялся к берегу Волги, а третий, самый широкий, ломился напрямик через лес, и по нему было видно, где именно у них кончились офицеры. Бросали в основном тяжёлое вооружение. Миномёты остались на позициях с полным боезапасом, а тыловые колонны никто даже не пробовал вывести.

Догонять и добивать я не велел. Войско Хованского уже перестало быть боевой силой, а никакой личной вражды к рядовым солдатам я не испытывал.

Внизу, на склоне, саратовцы вылезали из окопов и воронок, садились, где стояли, не спеша подниматься. Когда стрелять стало не в кого, я опустил дракона на край склона и позволил ему растаять: держать его дальше значило жечь резерв впустую.

К началу боя я не успел, увы. Грузить полки начали загодя, и всё равно опоздал. Хованскому требовалось пройти куда меньшее расстояние напрямик, чем мне. К тому времени, когда пришло официальное письмо от Гагарина, отставание уже нельзя было наверстать.

Разницу эту я увидел сегодня утром на борту буксира, и считать дальше стало нечего. Моя армия к сражению никак не поспевала. Ждать её я не стал: полки продолжили идти вниз на судах, а сам я полетел вперёд с магами. Ряд сидений вдоль хребта высек одним усилием, потратив на это меньше времени, чем понадобилось людям, чтобы взобраться. Летал я на ней и прежде. Новым было только число пассажиров. Полёт занял два часа с небольшим.

Получилось даже лучше, чем если бы я успел.

Во-первых, приди я вовремя, пришлось бы разворачивать РСЗО «Анимики», потому что в равном бою без них не обойтись, а показывать реактивные установки ещё до похода на Астрахань я не хотел ни за какие деньги. Заодно остались в ящиках и Вендиго. Оба козыря целы, и Вадбольский по-прежнему будет судить о моих силах по тому, что видел под Муромом, Ярославлем и Костромой.

Вторая причина была важнее: от неё зависела вся кампания. Защищать я вправе только союзника, а в Саратове его у меня не было. Гагарин тянул с ответом и по сути отказал. Значит, договор следовало подписать раньше, чем первый мой солдат ступит на саратовский берег, и просить о нём должен был сам Гагарин, письменно. Иначе выходило, что я ввёл полки в чужие владения без приглашения, и на совете глав Бастионов за это взялись бы те, кто ждёт от меня ошибки уже полтора года.

Что он попросит, сомнений не было. Когда у границы встаёт чужое войско, ищут не справедливости, а помощи, и дать её было некому. Киндяков не рискнул бы ввязаться в новую войну так скоро после Казани, ему бы своё переварить. У Хвалынска, Вольска и Камышина нет дружин, которыми останавливают пять тысяч пехоты. Астрахань стоит на другой стороне, и войска Вадбольского шли бы до Саратова две недели.

Дело, впрочем, было даже не в том, что больше некому. Чужую цену Гагарину пришлось бы сперва выяснить, а на это нужен стол переговоров и несколько дней, которых у него не оставалось. Мою цену он знал, и она не менялась: половина месторождения, которого у него сегодня нет, в обмен на Котово и на доступ к перегонке, для Саратова закрытый наглухо. Выбирать ему предстояло не между мной и кем-то ещё, а между моей помощью и никакой.

Царицын пришёл бы в Саратов и без меня, годом позже или двумя: свой кусок реки он держал плотно, армию содержал не для парадов и давно искал повод. Гагарин всю жизнь отбивался от соседей бумажками и был уверен, что так можно всегда. Разница только в том, случилось бы это без меня или при мне, и теперь я смог вмешаться.

Саратовская армия по первым прикидкам потеряла обе батареи, половину пулемётов и около восьмисот человек убитыми. Вытащили её в последний момент, когда центра уже, собственно, не было. Александр Поликарпович теперь от этого никуда не денется. Явись я утром и разгони царицынцев до первого выстрела, он назавтра сидел бы за столом и вежливо объяснял, что война его не касалась, помощь он принял из уважения, а обязательств из этого не следует никаких. Такой разговор я знаю наизусть и слышать его не хотел.

Теперь его не будет. Войско Гагарина резалось с царицынским насмерть, и к вечеру на всей Волге не найдётся человека, считающего Саратов сторонним наблюдателем. Этого уже не отменить ни бумагой, ни деньгами, а больше у него ничего и нет.

Сам я в бою бил только по батареям, способным навредить дракону. Остального я не тронул, и вовсе не потому, что не смог бы.

Мне ещё одна победа ничего не даст. Я и без неё сильнее всех, кто был сегодня на этом поле, вместе взятых, и об этом знает достаточно людей. А вот магам Шадрину, Плахову и Зимину она даст многое — бесценный боевой опыт. К слову, сегодня клятва Свияжина окупилась впервые: в соприкосновении он отработал чище, чем кто-либо на этом поле.

В дельте будет иначе. Кто именно встанет против меня, покажет время, а пока они говорят одно: Астрахань ищет помощи у всех, кто готов протянуть руку. Случайными речными ватагами дело не кончится, и к походу каждый из моих магов должен уметь вдвое больше, чем сегодня. Противников, с которыми можно набираться опыта, не теряя людей, много не бывает.

Сейчас следовало поздороваться с предводителем этого невеликого войска.

* * *

К Великому князю княжич подошёл сам, когда на поле уже собирали раненых. Позже Варлам не сумел бы описать угрюмского правителя. В памяти не удержалось ни роста, ни лица, осталось одно: рядом с этим человеком хотелось выпрямиться и делать то, что он скажет. Прохор ступил на чужое поле, встал среди чужих солдат, но уже через несколько минут перестал казаться здесь гостем. Офицеры обрывали спор, стоило ему приблизиться. Солдаты следили за его взглядом, пытаясь заранее угадать, где понадобятся. Сам Гагарин-младший, наследник Саратова, на собственной земле поймал себя на том, что ждёт внимания Великого князя и хочет оказаться ему полезным. Когда Прохор посмотрел в его сторону, Варлам выпрямился.

Это был не страх. Княжич хорошо знал, как подчиняются из страха: опускают глаза, молча злятся и делают ровно столько, сколько необходимо, чтобы избежать наказания. Платонов действовал на людей иначе. Рядом с ним они не «уменьшались», наоборот, становились собраннее, смелее, способнее, чем были минуту назад. Каждый хотел не просто выполнить приказ, а доказать, что государь не ошибся, положившись именно на него. И вся эта внезапно найденная людьми сила словно прибавлялась к его собственной.

Прохор сказал своим спутникам несколько слов вполголоса. Не повысил голос, не повторил, не обернулся проверить. Полтора десятка магов, четверть часа назад переломивших ход сражения, разошлись сразу. Те, кому достались поручения, поспешили выполнять; остальные сами нашли, что ещё требовалось сделать. Никто не переспросил, не замешкался, не оглянулся в поисках чужого решения.

Варлам по праву рождения имел право приказывать. Сейчас перед ним стоял человек, которому это право не требовалось вовсе.

Слова княжич приготовил заранее, по давней привычке, а получилось другое. Поклонился он раньше, чем вообще решил стоит ли кланяться.

— Ваше Высочество, Варлам Александрович Гагарин, рад знакомству, — собственного голоса он не узнал. — Говорить я не мастер. Вы вытащили нас с того света, и без вас через полчаса от нас не осталось бы мокрого места. Спасибо вам.

— Рано, Варлам Александрович.

— Простите?.. — растерянно протянул княжич.

— Говорю, благодарить будете, когда послезавтра возьмём Царицын, — великий князь усмехнулся и кивнул на юг, туда, куда уходила дорога на Балыклейскую станицу.

Варлам Гагарин ощутил, как его рот, совсем не по-княжески распахивается и остаётся в таком срамном положении.