Оружие в Казани имелось.

Боярин Порфирий Мантуров знал это лучше многих, потому что в конце июня сам отнёс в комендатуру две тульские двустволки и наградной карабин, доставшийся его отцу ещё от старого князя. Третью двустволку, самую надёжную, он спрятал в подпол под картофель, а в опись сданного оружия не внёс. Так поступил не он один. Сдавали то, что было записано в оружейных книгах. Книги эти велись небрежно и последний раз сверялись полвека назад; половина стволов в городе в них не значилась вовсе, и потому у людей осталось ровно то, чего в бумагах не оказалось.

Девятого июля к полудню оказалось, что эти незаписанные стволы — единственное вооружение, какое осталось в городе.

Восточные ворота вынесло внутрь города на рассвете, и меньше чем через полчаса защитники получили приказ от самого генерала: оружие сложить, караулам не стрелять в нападавших, город не жечь. В казармах оружие складывали нехотя, при офицерах, хотя спорить никто не стал: город был уже фактически чужой, и все это прекрасно понимали. Четыре тысячи бойцов, контролировавшие в Казани всё, за одно утро перестали что-либо значить.

Мантуров пересчитал остальное, пока шёл от своего дома на Воскресенской до Сенного и обратно. Ему было сорок пять, он владел двумя деревнями под Лаишевом и восемнадцать лет прослужил офицером в княжеской дружине, выйдя из неё майором. На такой службе учат считать не фамилии по спискам, а реальных бойцов: сколько человек возьмётся за оружие, когда потребуется, и чего каждый из них стоит на самом деле.

Всё, что могло стрелять в Казани за пределами казарм, лежало по дворянским дворам. Таких дворов было за полсотни. Дворовых, приказчиков, конюхов и садовников по ним набиралось около четырёхсот, и стрелять по-настоящему умели полторы сотни: эти ходили с господами на волка, вепря и на лося. Ружей по подполам и сеновалам, если считать по тому, что он видел на этих охотах, оставалось не меньше двухсот. К ним десятка два армейских карабинов: их списали при позапрошлом перевооружении, а в арсенал не сдали. Пороху и дроби хватало на целый сезон, да только против правильно экипированных солдат дробь не годится, а картечи и винтовочных патронов хватало на один короткий бой. Орудий не было вовсе, пулемётов тоже, а сильнейший из дворянских магов в городе являлся сам генерал Свияжин. После него шли двое Мастеров первой ступени, а основную массу знати составляли Подмастерья.

Против симбирской армии это бы не помогло. Другое дело — та её часть, которая войдёт в город первой и пойдёт по улицам в поисках того, что плохо лежит. Мантуров знал по службе: чужое войско в первые сутки после взятия города разом опаснее всего и слабее всего, потому что расходится без офицеров по дворам мелкими ватагами, задирая девок и обворовывая побеждённых. Решительно настроенные полторы сотни стрелков и некое количество магов на своих улицах могут в эти сутки решить, чем всё кончится для дворянских домов.

Собрать людей надо было немедленно.

Встретились у графа Есипова: его род был старейшим в городе, и потому остальные ездили к нему, а не он к ним. Ему было под семьдесят. Эта семья сидела в Казани с той поры, когда города ещё не было, а стоял острог, и, напоминал старик об этом регулярно, не давая себя перебить.

— Вот. Посчитал всех откликнувшихся сам, — Мантуров положил лист с цифрами на стол. — Надо только понять, кто командует. Иначе будет неразбериха и бедлам. Поэтому назвать надо сегодня же.

Есипов прочёл лист дважды и накрыл его ладонью.

— Назвать мало, Порфирий, друг мой. Люди пойдут не за бумагой и не за званием, а за… — он поискал слово и не нашёл. — За нашим домом этот город двести лет шёл. То было великое дело!

Мантуров лишь поморщился, потому что вместо быстрого принятия решений, начиналось какое-то словоблудие.

Стоявший у окна боярин Александр Карлович Геркен, держал в городе керосиновый склад и три казённых подряда. Богаче его в комнате не было никого, поэтому он также пользовался уважением.

— За домом-то пойдут, а кормить их буду я, — Геркен не обернулся. — Сегодня в город войдут наёмные роты. Им наверняка обещали долю в добыче, и брать её они будут сами, а богаче наших домов в городе нет. Сотнику хватит двух тысяч, чтобы увести своих душегубов на соседнюю улицу, а таких отрядов не один и не два. У меня сегодня есть тридцать одна тысяча наличными, и если этого мало, расплачусь керосином со склада

— Заплатите одному, Александр Карлович, — возразил Есипов, — и к вечеру будут знать все остальные. Это не защита, а красная тряпка для быка. Вы их всех к нашим домам притащите.

— Как будто ваша затея с оружием хороша, — фыркнул Геркен. — Это объявление ещё погромче. Прибьёте один отряд, симбирцы в отместку сравняют с землёй весь квартал.

— Пусть ведёт Порфирий, — Есипов проигнорировал сказанное, не убирая ладони с листа. — А собираться будут в моём доме, и последнее слово тут за мной.

Боярин Панаев сидел у стены и до этой минуты не сказал ни слова. Он был моложе всех, женат на племяннице пропавшего князя и владел в городе тремя доходными домами.

— В этом доме моих людей не будет и в этой нелепой затее я участвовать не буду.

Мантуров поднял голову.

— С чего вы так?

— Верхнеуслонский луг.

В комнате повисла напряжённая тишина. Тяжбу за пойменный луг под Верхним Услоном две семьи вели несколько лет, и пропавший князь, решив её в пользу Есиповых, в тот же год поднял Панаевым межевой сбор. С тех пор прошло семь лет. Луг Есиповы косили каждое лето, и всё это не имело к сегодняшнему делу никакого отношения, но, как часто и бывает, старые обиды отравляли отношения в настоящем.

— Мальчишка!.. — Гурий Никитич хлопнул ладонью по листу. — Мальчишка, которому в этом доме…

— Тридцать четыре года, — Панаев не дал ему договорить. — И не передумаю. Говорю сразу, чтобы потом не спрашивали.

— Господа, — Геркен отошёл от окна и садиться не стал. — Предложение денег я убираю со стола в полночь. Договоритесь до этого часа хоть с кем-нибудь.

— У вас деньги, у нас имя.

— Имя ваше я слышу третий раз, а керосин на складе только у меня.

— Александр Карлович… — Мантуров попробовал вмешаться.

— Ваши деньги мне не указ, — Панаев посмотрел через комнату на Геркена. — Своих людей я обеспечиваю сам.

— Тогда сами и командуйте, если знаете как.

— Ради Бога!

— Господа! — Мантуров встал. — Одумайтесь. Нужно действовать сообща!

Его не услышали.

Порфирий ещё раз попытался вернуть разговор к теме, и потерпел поражение. В этот вечер он столкнулся с тем, что обязан был предусмотреть. Ополчение — это люди под чьей-то рукой, и рука должна быть одна. Претендентов оказалось трое, и каждый имел на то свой довод. Ни один из них не перевешивал: каждый считал решающим свой, а признать чужой означало стать вторым — последователем, а не лидером, и на это не пошёл никто. Спорили долго: сперва о том, кто главный, потом о том, чей прадед шёл в первых рядах при взятии Арска, потом опять о луге, потом опять о том, кто главный, а закончили тем, у чьей жены бюст красивее. Как беседа свернула к этой теме не понял никто.

К двум часам ночи за окнами пошёл характерный шум перемещения большого количества людей: по улице разводили взводы на постой, а патрули проверяли всех, кто попался им на глаза.

Порфирий отошёл к печи и остановился спиной к столу, погрузившись в мысли. В декабре, после объявления земельного указа, угрюмский Великий князь отвечал на вопросы газетчиков, и стенограмму перепечатали по всему Содружеству. Между делом, он тогда сказал, почему дворянский союз против него не соберётся. В этом сословии каждый считает первым себя, и потому дело не идёт дальше третьего совещания, где и начинается спор о том, чьё имя ставить в бумаге раньше. В Казани над этим смеялись всю зиму. Смеялись потому, что решили: сказано о чужих, о владимирских, ярославских и прочих недотёпах, которые не удержали своего положения и вольностей.

Сейчас смешно не было. Угрюмец отвёл дворянскому союзу три совещания. В Казани хватило и одного, чтобы разругаться и разойтись ни с чем.

За окном маршировали чужие солдаты, Есипов вспоминал, как его предки закладывали острог, Геркен озвучивал экономические показатели княжеств под властью Платонова, а Панаев смотрел в стену пустым взглядом. Человек, никогда не бывавший в этом доме, описал этот вечер за полгода до того, как он наступил.

В седьмом часу утра вернулся приказчик, посланный на разведку. Он доложил, что на перекрёстках повсюду уже дежурят чужие караулы.

Разошлись в восьмом часу и договорились сойтись завтра.

Днём повторно сходиться было незачем. Весь город оказался под контролем армии Симбирска, а на воротах управы висел приказ нового коменданта, требовавший сдать оружие в трёхдневный срок: за укрывательство отвечает хозяин двора. Вооружённые дворовые на своих улицах, пока в городе не было власти, назывались охраной домов. Те же люди, выступив против человека, покончившего с узурпатором и созвавшего дворянство к присяге, становились мятежниками. За мятеж отвечали поимённо и лишались дворянского титула.

Ополчение так и не собрали.

Десятого числа, задолго до полудня, Порфирий отнёс в комендатуру третью двустволку, надел мундир отставного майора, пролежавший без дела шесть лет, и пошёл в кремль вместе со всеми. У ворот он оказался в очереди третьим, за Геркеном и Панаевым, а Есипов пришёл раньше всех и стоял уже внутри, рассказывая всем и никому конкретно, что именно его предки основали Казань.

* * *

На надвратную башню я поднялся, когда через проём под ней шла четвёртая колонна.

Уцелела башня потому, что мои гвардейцы подорвали ворота, а не кладку над ними. Сверху открывалось поле до ольшаника, и оно шевелилось. К пробитым воротам тянулись пехотные коробки, между ними шли упряжки с орудиями, а следом ползла главная головная боль любой армии: обоз с припасами, рассчитанный на сорок суток осады и укомплектованный до последней лопаты.

Осада кончилась ещё до полудня, так и не состоявшись, и теперь этот обоз предстояло куда-то девать.

«Скучно», — сообщил Скальд, устраиваясь на зубце рядом со мной и складывая крылья с видом оскорблённого чиновника.

Тебе только показали захватывающее взятие города, — напомнил я. — Имей совесть.

«Вот именно. Работал глазами за двоих и не получил ни орешка. Я не жалуюсь, я ставлю тебя в известность, что редкая птица тонкого душевного устройства сидит на сквозняке и голодает».

Орехи на катере.

«Орехи на катере, катер на реке, а я здесь, — с горечью сообщил ворон. — Крупные хоть?»

Обижаешь.

«Тогда я, пожалуй, ещё немного потерплю».

В это утро мне оставалось только наблюдать, и роль эта была непривычной, зато позволяла отдохнуть.

Порядок в городе начался с виселицы — раньше, чем я ожидал.

Наёмныым отрядам Киндякова, как в таких случаях всегда и бывает, по уговору полагалась доля в добыче. Пункт этот понимают наёмники всегда одинаково: добыча — это то, что хранится в лавках и спрятано по сундукам взятого города. Казань взяли без их помощи, зато вошли они чуть ли не первыми, и разбираться в таких тонкостях никто из них не нанимался.

Двое арзамасских солдат удачи около полудня выбили дверь скобяной лавки, закрытой ещё до штурма. Хозяина её поколотили, чудо не зашибив. Вынесли два ящика с инструментами и через квартал попались патрулю симбирской дружины, потому что несли добычу в открытую и никуда не спешили.

Доложили об этом при мне, у арсенала, где Максимилиан Платонович с интересом разглядывал трофейные пулемёты.

— Ротный их выпорет, — Киндяков отмахнулся от посыльного. — Люди двое суток шли без сна, а город взят. Нервишки шалят, адреналин… Сутки пусть погуляют.

— И сегодня же к вечеру за город плотно возьмутся все остальные наёмники, — процедил я. — Каждый решит, что страшнее порки ему ничего не светит.

Он обернулся.

— Вы брали Казань из-за моста, пошлины и казны, Максимилиан Платонович. Всё это приносит деньги, пока в городе торгуют. Дайте наёмникам, что зачастую не отличимы от бандитов, сутки, и купцы переведут деятельность в Нижний Новгород, дворяне запрутся и начнут стрелять из окон на любой шум, а вешать вам придётся не двоих, а триста, и своих. Потому что они тоже присоединятся к забаве под лозунгом «а мы-то чем хуже⁈».

Он смотрел, как из ворот выкатывают на двор второй пулемёт, и молчал дольше, чем я ожидал.

— Обоих повесить, — приказал он наконец посыльному. — Засветло, на Сенном, на глазах их собственной ратной компании. И объявить нынче же: доля будет выплачена деньгами по спискам, послезавтра. Никаких грабежей, никакого насилия!

Платить моему союзнику действительно было чем. Казну взяли целой, а Казань не бедствовала. В арсенале, кроме пулемётов, имелся впечатляющий запас снарядов и мин, так что долгосрочная осада обошлась бы нам дорого.

В моей первой жизни город после взятия отдавали дружине на мечи потому, что платить было больше нечем, и три дня грабежа считались частью уговора, который никто не оспаривал. Хватало этого ровно на один раз. Разорённый город год не кормил никого, и на следующую войну шли опять с пустыми руками. Отучиться от этой пагубной привычки труднее всего тем, кто до сих пор ни разу по-настоящему не воевал, и Киндякову хватило одного разговора со мной, чтобы усвоить науку.

Перемену в союзнике я заметил на лестнице в кремле по одной мелочи.

Накануне штурма он называл меня Прохором Игнатьевичем и требовал объяснений. Оснований у него хватало. Собрав армию и потратив солидную часть годового дохода трёх своих городов, он получил в подкрепление двадцать человек, а я не потрудился ему ничего растолковать.

Он придержал шаг у поворота лестницы, пропустил меня вперёд и сказал:

— Ваше Высочество, вам отвели покои наверху, там тише.

Оговоркой это не было: он произнёс титул спокойно, будто говорил так всегда. Никто, в том числе я, не просил его об этом.

Генерала Свияжина я забрал себе и держал под охраной своих гвардейцев. Аркалиевую цепочку с его запястья не снимали.

Он всё так же требовал открытого суда. Гарантии ему давал Киндяков, но беспристрастного суда в городе, который он две недели держал в удавке комендантского часа и обысков, не вышло бы. Судить его сели бы те, кто перед ним заискивал и теперь спешит доказать, что служил через силу, а приговор написали бы раньше первого заседания. Симбирский князь не возражал ни секунды по простой причине. Его уже занимало управление новым приобретением, и он с энтузиазмом залез в государственные отчёты, особенно по доходам и расходам. Мне генерал требовался живым, а зачем — в Казани знать было незачем.

Тюрьму под казанским кремлём открыли утром десятого.

Родню покойного князя Мамлеева, семь человек, держали там с первого дня переворота, без права на визиты, без передач и без объявленного срока начала суда, то есть в ожидании казни. Первым в дверях встал старший из сыновей, лет девятнадцати, заслонив собою остальных, и, надо отдать мальчишке должное, стоял так, пока не понял, что дверь открыли не затем, чтобы расправиться с его близкими. Следом вывели вдову с младшим сыном, брата покойного князя и его жену с детьми. Я стоял в тени арки и успел рассмотреть их прежде, чем они увидели меня. Вдова держалась прямо и первым делом спросила про их дальнейшую судьбу.

Ответил я коротко, в первую очередь для присутствующего здесь же Киндякова.

— Род покойного князя Мамлеева переходит под мою защиту. Вас сопроводят в Угрюм. Земля, кров и охрана — за мой счёт. Не дело достойной семье прозябать в ожидании чужой милости.

Прозвучало великодушно. На это я и рассчитывал. Если весть об этом уйдёт стараниями чужой разведки, именно так это и запишут в донесениях.

На деле я забирал законных наследников казанского престола.

Пока они живы и у меня, Киндякову в Казани сидится весьма шатко на его троне. Он управляет городом, взяв его силой у того, кто раньше владел им по праву. Хотя если уйти достаточно далеко назад в прошлое, выяснится, что и род Мамлеевых когда-то получил этот город точно таким же способом. Пока я молчу, мой союзник — законный победитель узурпатора. В тот день, когда мне станет невыгодно молчать, если такой день вообще наступит, вдова с сыновьями назовёт вещи своими именами, а я подтвержу её права, и Содружество увидит не союзника Угрюма, а второго узурпатора подряд. В общем, семья покойного князя представляла собой отличный инструмент давления на нового правителя Казани, чтобы тот не забывал, что со мной стоит поддерживать тёплые и доверительные отношения.

— Ваше Высочество, —отозвалась вдова, — род Мамлеевых благодарит вас за жизнь наших сыновей и внуков. Мы с благодарностью принимаем протянутую нам руку помощи и не забудем этот долг.

Умная женщина. Понимает, что в этом городе для её семьи не осталось безопасного угла. Многие захотят с ними поквитаться или просто убрать, чтобы исключить дальнейшую головную боль. Как, например, сам Киндяков.

Он понял мои намерения раньше, чем я договорил, и виду не подал. Только посмотрел не на вдову и не на меня, а на свои часы, и не отводил от них глаз дольше, чем требуется, чтобы узнать время.

Накануне ему достался целый город. Наутро ему на шею легло ярмо, и по весу оно оказалось не самым приятным.

Во время прошлого разговора он просил выдать ему Меншикова, но я отказал, не назвав причины. Теперь её и называть было незачем. Он понял, что я целенаправленно обеспечиваю себе страховку от него.

— Дорога до Угрюма долгая, — он не отвёл глаз от часов. — Тракт нынче неспокойный.

— Оттого и охрана.

— Разумно, — Максимилиан Платонович отвернулся к своим.

Возразить он не мог, и мы оба это знали. Иных доводов против их отъезда у него не имелось. Возразить, значило объявить вслух, что его беспокоят вдова и дети, а в этом он не признался бы даже наедине с собой.

После того как в полдень местное дворянство присягнуло новому правителю в тронной палате кремля, мы остались с ним наедине в кабинете. Киндяков получил свой главный приз и всякому, кто решит его оспорить, теперь придётся иметь дело с человеком, у которого четыре города и армия, только что взявшая Казань.

Мне досталось другое.

Полки Угрюма проходят землями и водами Симбирска свободно, в любом числе, по уведомлению, поданному за сутки. Грузы Угрюма идут по симбирской части Волги и по казанскому мосту без пошлины. Порты Симбирска, Сызрани, Ставрополя-Волжского и Казани принимают мои суда как свои. Верхняя половина дороги на Астрахань перестала быть чужой, и заплатил я за неё одним городом, который никогда не был моим.

Сверх дороги у меня появился условный союзник. Понимая, какую услугу он оказал мне, Киндяков произнёс:

— Семья покойного князя могла бы остаться в Казани. Под моей защитой.

— Могла бы, — безмятежно ответил я.

— Но не останется…

— Не останется.

Из кремля я вышел в тринадцатом часу. Дела в Казани на этом кончились, кроме одного.

Свияжина держали в одном из домов, выделенном под нужды моих бойцов. Окна там были забраны стальными ставнями ещё при самом генерале. Старший караула доложил, что офицер от еды не отказывается и ни о чём не спрашивает.

Когда дверь передо мной открыли, Свияжин с удивлением поднял голову.

* * *

Засаду увидели за четыреста метров.

Марья Брагина сидела в кабине головного грузовика, поставив винтовку между колен, и смотрела вперёд сквозь артефактные очки, собранные для неё Сазановым. Ни темнота, ни придорожный ельник не скрывали от неё людей: тепло живых тел проступало сквозь то и другое одинаково отчётливо. Впереди она насчитала множество тёплых пятен, вытянувшихся двумя дугами по склонам оврага.

— Пятнадцать, — доложила она в амулет связи, не отрывая взгляда. — Восемь на левом склоне, семь на правом. Слева скорее всего пулемёт: двое лежат один за другим, задний выше. Остальные легли вразброс, кто как.

Дмитрий Ермаков услышал это в своей машине, третьей от головы колонны, и первым делом посмотрел на часы. Была половина второго ночи. Шли вторые сутки, от Казани отмерили четыреста двадцать километров, и половину этого пути колонна тряслась по разбитому тракту. Факты складывались у него в голове сами, без спроса.

Приказ отдал Великий князь перед выездом. Семерых пассажиров доставить целыми и невредимыми — понятно и привычно. Дальше начиналось странное: если колонну по дороге тронут, двоих нападающих взять живыми, остальных в расход.

Место было выбрано хорошо, хотя особой хитрости в этом Дмитрий не увидел: тренированные гвардейцы сами насторожились подъезжая к этой точке. Уж очень легко в ней устроить засаду. Дорога здесь спускалась на дно оврага, склоны поднимались с обеих сторон, и на ближайших трёх километрах по карте не было ни съезда, ни места для разворота. Упёршись в завал, головная машина встаёт, за ней на полотне скапливается вся колонна, и дальше её бьют сверху вниз с обоих склонов, а уйти некуда. Любую неподготовленную охрану такая ловушка перемолола бы за минуту.

Лейтенант Наталья Логинова остановила колонну.

Дальше всё делалось молча и быстро. Семерых важных пассажиров оставили в машине под охраной четверых бойцов. Штурмовая группа сошла с грузовика в темноте, разделилась надвое и поднялась в ельник по обоим склонам. Моторы оставили работать, и под этот ровный рокот можно было идти бегом, не выбирая, куда ставить ногу.

Шестьсот с лишним метров через лес, вверх по склону, Ермаков прошёл за минуту, с пулемётом и в броне. Вышел туда, куда велено: в тыл правой дуге, в тридцати метрах. Игнат Молотов в то же время выходил в тыл левой. Брагина поднялась на правый гребень и легла в двухстах метрах от расчёта: с этой высоты её пули уходили через овраг в левый склон и ложились в землю сразу за теми, в кого она била. Емельян Железняков ждал внизу, на полотне за поворотом, ниже обеих склонов.

Одиннадцать минут ничего не происходило. Вставшая колонна засаду не вспугнула: с четырёхсот метров неподвижные фары — это поломка, а поломку рано или поздно устраняют. Потом терпение у засады всё же кончилось, и от левого склона отделились двое и пошли вниз посмотреть.

Первой ударила Брагина.

Она сняла пулемётчика и его помощника, и на этом левый склон лишился пулемёта, не сделавшего ни одного выстрела. Двое на дороге успели обернуться на пальбу; их она сняла третьим и четвёртым выстрелами.

Дмитрий поднял Трещотку и начал бить с плеча, уперев ноги в землю.

Ему не нужно было ложиться, ставить сошки и гасить отдачу: заново выстроенное тело держало пулемёт ровнее любого станка. Правая группа обернулась и ответила огнём. Четыре пули пришлись Ермакову в нагрудник, одна в наплечник, и он отметил каждую по толчку, не прервав стрельбы. Бил он короткими очередями, по четыре-пять патронов, справа налево, и вёл ствол так, чтобы за целями оставался склон, а не дорога: промах ложился в землю, а не в товарищей.

На третьем убитом он оборвал очередь, и в правую группу с фланга ворвался Железняков.

На всё у него ушло секунд восемь, и стрелять он не стал вовсе. Одного он поймал за лодыжку и с силой впечатал в ближайшее дерево лицом, отчего переломилось и лицо, и дерево. Второй успел развернуть на него винтовку и улетел от пинка вниз по склону вместе с ней, где его нашла пуля Брагиной. Последние двое достались Ермакову. Против гвардейца у обычного бойца нет ничего, кроме возможности сбежать, если позволяет расстояние, а Железняков вышел почти вплотную.

С левого склона Молотов управился ещё быстрее, потому что вошёл в цепь сразу, как ударила Брагина, и стреляя в упор.

Пятьдесят секунд от первого выстрела до последнего.

Двоих Ермаков взял живыми сам, потому что так было приказано, и брать пришлось осторожно. Соматомант чувствует чужое тело изнутри и заранее знает, где у человека порвётся то, что потом не заживёт. А пленного надо было оставить способным говорить. Первого он поднял с земли за воротник, как котёнка, и понёс одной рукой. Второй потянулся к ножу за голенищем; Дмитрий перехватил ему запястье и остановил руку, не ломая её. Лишь укоряюще посмотрел на противника. Тот устыдился.

Тринадцать мертвецов остались на склонах и на дорожном полотне, двое стояли на коленях, и лейтенант пошла с фонарём вдоль убитых, а Ермаков вслед за ней.

Ничто в них не выдавало, кто они: шевронов и нашивок не было, лица были закрыты платками, а в карманах не нашлось ни документов, ни лишней мелочи. Одежда на всех была своя, ношеная и разная, обувь тоже, и руки у них были мужицкие, привычные к веслу и топору. Винтовки старые и все разных образцов: с войскового склада такого разнобоя не выдают. Свежими были только патроны, надписи с картонных пачек соскоблили ножом, а номер на пулемёте спилили вместе с металлом. Позиций себе никто не рыл, легли прямо в траву и грязь, и огонь открыли поздно и вразнобой.

— Набирали, кого нашли, и снарядили в один день, — подытожила Наталья, разогнувшись.

Сосну осматривали уже под фарами. Спил был свежий, щепа у пня не успела потемнеть, а валили дерево торопливо и наискось, так что работал не лесоруб. Поперёк дороги оно легло сегодня, а валить его стали бы сразу, как узнали, кого ждать: выходит, о колонне здесь услышали только что.

Пленных допрашивали тут же, у машин. Допрос продлился недолго. Дмитрий стоял в трёх шагах и слышал каждое слово, а пересказывать услышанное потом ему не велели. Из всего разговора он невольно запомнил один ответ: задаток брали накануне вечером, в ближайшем городе в нескольких часах пути отсюда, из рук человека, который платил золотыми рублями. Иными словами, крайне дорого расценил жизни тех, кого заказал. Логинова писала в книжку, потом отошла с магофоном в руках говорила минуты четыре. Вернулась она с коротким распоряжением. Тела стащить с полотна и бросить в лесу. Пленных везти с собой до самого Угрюма, из кузова не выпускать, с ними не разговаривать. В рапорте писать: разбойное нападение, налётчики уничтожены.

Вдова остановилась у подножки, посмотрела на дорогу впереди, с которой утаскивали тела, и спросила только одно:

— Все целы?

— Все, — Ермаков придержал ей дверцу.

— Спасибо, что позаботились о нас.

Дмитрий лишь кивнул.

Младший из племянников покойного князя, лет шести, вцепился ему в перчатку и отпускать не захотел, а мать мальчика стояла рядом и молчала. Ермаков постоял, сколько понадобилось. Приказ требовал доставить их целыми, и для Дмитрия это значило уберечь не только тело, но и дух. Он знал это по себе.

Дмитрий, однако, в чужие расчёты не лез. Он делал выводы на основании того, что видел сам. Приказ взять двоих живыми ему отдали в Казани перед самым выездом, за полтора суток до встречи на дороге, и, значит, нападение предвидели ещё там. Их появления ждали, но собрали засаду наспех, и это было видно по всему, что лежало сейчас на склонах. Заранее так не готовят, и людей брали не в Казани, а на пути колонны. К оврагу нанятые вышли навстречу машинам, а не следом за ней. Дмитрий не считал себя гениальным мыслителем, но несложно было догадаться, кому именно мешала семья Мамлеева.

Двое нападавших ехали связанные в крытом кузове, и записанное с их слов отправится туда, где такие бумаги хранят до поры, когда они понадобятся.